Выслушав нас, – продолжал Венул, – Диомед тихо сказал нам: «О счастливый народ древнего царства Сатурна! Что за судьба, авзонийцы, не даёт вам жить безмятежно, тревожит ваш покой и зовёт к войне с неведомым вам врагом? Знайте, что всех, кто осквернил оружием поля Илиона, ждали несказанные казни. Что говорить о тех, кто погиб под стенами Трои и был поглощён водами Симоента! По всей земле рок преследовал нас, тех, кто выжил и кого пожалел бы сам Приам. Знает о том злая звезда Минервы, погубившая флот Аякса, знают жестокий мыс Кафарей и утёсы Эвбеи, о которые разбилось столько кораблей. Куда только не занесла судьба греков, желавших вернуться домой! Менелай, сын Атрида, ест горький хлеб изгнания далеко на востоке, за столбами Протея. Скиталец Улисс видел пещеры этнейских циклопов. Сам Агамемнон, властитель Микен и могучий предводитель ахейцев, пал у родного порога от руки нечестивой жены – победителя Азии погубило коварство прелюбодея Эгисфа. Убит Неоптолем, разорены пенаты Идоменея, локры изгнаны в Ливию, разрушено царство Пирра. Мне самому боги не дали возвратиться в прекрасный Каледон, увидеть домашний алтарь и обнять жену. Доныне мучают меня страшные видения. Я потерял всех друзей – страшная казнь досталась им, ибо они были обращены в птиц и теперь оглашают своими воплями прибрежные скалы. Но чего мог ждать я, безумец, который поднял копьё на Венеру и осквернил благое тело небожительницы кровавой раной! Нет, не зовите меня к сражениям. Теперь, когда сожжён Пергам, я не веду войн с тевкрами и без радости вспоминаю прежние битвы. Дары, что вы принесли из отчего края, отдайте Энею. Я стоял против него в битвах, не раз преломил с ним острые копья и знаю, как грозен он, когда поднимает щит или вихрем вращает пику. Если бы земля Иды породила ещё двух подобных мужей, не мы осаждали бы Илион, но дарданцы пошли бы войной на стены Аргоса, и грекам пришлось бы оплакать свою судьбу. И если десять лет мы медлили под стенами Трои, то лишь потому, что нас сдерживала сила Гектора и Энея. Они были равны отвагой и силой, но Эней – выше благочестием. Так вот мой совет: лучше вам узнать пожатие руки Энея, чем силу его оружия».
И, заканчивая рассказ, Венул сказал:
– Таков был, о славный царь, ответ Диомеда. Ты слышал его суждение о великой и грозной войне, что стоит у нашего порога.
Лишь только посол окончил свою речь, ропот прошёл по рядам авзонийцев. Так в месте, где каменистый порог преграждает путь быстрой реке, рокочут стеснённые струи, и шуму волн вторит обрывистый берег. Но вот смолкли уста, утихло волнение, и царь, воззвав к богам со своего высокого престола, сказал:
– Хотел бы я, чтобы не теперь, но прежде совещались мы о столь важном деле! Не в страшный час, когда враг уже стоит под нашими стенами, а раньше собрать бы нам совет. Сограждане! Мы ведём безрассудную битву против потомков богов, они неутомимы в сражениях, и никакие невзгоды не остановят их. Нам не победить их, и они не сложат оружия. Вы хотели призвать на войну этолийцев, но нам не на кого более надеяться. Лишь на себя остаётся нам надежда, но вы сами видите, сколь она ничтожна – перед вами руины вместо ратных подвигов.
Я никого не виню, – говорил Латин. – Вы все проявили всю доблесть, на какую были способны, и царство наше напрягло все силы в борьбе. Но теперь, после долгих сомнений, вот к чему склоняется мой разум. Так слушайте же. На берегах этрусской реки лежит моё родовое владение, что тянется далеко на запад до сиканских пределов. Там рутулы с аврунками пашут каменистую землю и пасут стада на склонах суровых холмов. Уступим же тевкрам весь этот край до горного хребта, одетого сосновым лесом. Призовём их в наше царство и в залог будущей дружбы заключим справедливый договор.
Пусть, – продолжал царь, – если хотят, обоснуются здесь и построят свой город. Если же они пожелают отплыть к другим берегам и искать дружбы иных племён, мы построим для них столько кораблей, сколько им будет нужно. Дважды десять кораблей оденем мы для них италийским дубом, и больше, если нужно, – брёвна готовы и уже сложены у берега. Пусть лишь укажут вид и размеры кораблей – мы дадим и работников, и медь, и оснастку.
Теперь же, – сказал Латин, завершая свою речь, – чтобы передать наши слова и заключить союз, отправим к тевкрам сто послов из числа знатных латинских родов и самых искусных витий. Пусть они держат в руках мирные ветви оливы, пусть несут дары, золото и слоновую кость, и знаки царского достоинства – трабею и царское кресло. Решайте же скорее, ибо спасение отчизны в ваших руках!
Вслед за царём поднялся Дранкей, давно враждовавший с Турном, ибо его мучила тайная зависть к славе рутула – рождённый от знатной матери и безвестного отца, сам он не был пылок в сражениях, но был богат и искусно говорил, мог дать дельный совет, а мог разжечь в народе мятеж. Поднявшись, он повёл такую исполненную гнева речь:
– То, что ты говоришь, о царь, ясно для всех, и никто не мог бы сказать лучше тебя! Все в душе понимают, что нужно для счастья народа, но боятся сказать, ведь среди нас есть тот, кто не даёт говорить свободно, кто спесив, кичлив и жесток! Тот, по чьей вине – я скажу всё, хоть бы он угрожал мне смертью, – из-за чьей несчастливой звезды полегло столько прекрасных мужей и город наш погружён в скорбь. Сам же он бегством спасается с поля боя и устрашает оружием небеса!
О наилучший царь! – продолжал Дранкей. – К дарам и словам, которые ты хочешь отправить дарданцам, прибавь лишь одно слово, и пусть никакая сила не сломит твоей воли. Вели же передать Энею, что ему, благородному зятю, в знак заключения вечного мира ты отдаёшь руку своей дочери.
Но если, – говорил он, – сердце и разум нам сковал страх перед Турном, будем умолять его! Будем слёзно просить о милости – чтобы он уступил нам, признал власть царя и порадел о благе отчизны! Чего ради ты бросаешь в бой на верную гибель стольких латинян, Турн? Ты причина всех бедствий Лация! Нет спасения в войне – не у Энея, а у тебя мы требуем мира! Так уступи же единственный и верный его залог! Ты почитаешь меня своим врагом, я знаю это и признаюсь – и вот я первым прихожу к тебе с мольбой о пощаде. Сжалься над сородичами, усмири свой гордый дух и уйди, признав поражение! Довольно мы видели похорон, достаточно разорили сёл и полей.
Если же, – сказал наконец Дранкей, – влечёт тебя слава, и ты чувствуешь в себе великую силу, и всё так же желанны тебе и невеста, и царство – будь смелее, выйди сам навстречу Энею и вступи с ним в поединок один на один! Или для того, чтобы тебе досталась невеста, весь наш несчастный народ должен лечь костьми, неоплаканным и непогребённым? Если есть в тебе сила и доблесть предков, выйди в поле и прямо взгляни в глаза тому, кто вызывает тебя на бой!
Эти упрёки разожгли неистовую ярость в груди Турна, и, тяжело застонав, он сказал:
– Любишь ты, Дранкей, трепать языком в час, когда война требует работы рук! Ты первым спешишь всегда в собрание старейшин, любишь наполнить курию словами – они летают без вреда, покуда высокие стены отделяют тебя от врага и покуда крепостные рвы не заполнены кровью! Что ж, бряцай речами, ведь они так тебе привычны, обвиняй Турна в трусости, ведь сам ты истребил полчища тевкров, и по всей равнине видим мы водружённые тобою трофеи!
Между тем, – говорил Турн, – нетрудно узнать, на что способна твоя доблесть, и не придётся далеко ходить, чтобы найти врага. Он отовсюду подступает к стенам, идём же навстречу! Ты медлишь? Или Марс благоволит лишь твоему болтливому языку и резвым ногам?
Я побеждён, говоришь ты? Но кто назовёт побеждённым того, кто наполнил берега Тибра кровью троянских бойцов? Кто погубил дом Эвандра, истребив его корень, и совлёк доспехи с полчищ аркадцев? Пусть скажут, что я побеждён, Битий, Пандар и тысячи других, кого я отправил в Тартар в тот день, когда был заперт в неприятельских стенах, отделён вражеским валом от вас всех!
Нет спасения в войне, говоришь ты. Безумец! Прибереги эти речи для вождя дарданцев! Продолжай смущать сердца страхом, восхваляя мощь дважды побеждённого племени и втаптывая в грязь оружие латинян! Пусть дрожат перед фригийской силой вожди мирмидонцев, пусть трепещут Диомед и Ахилл, пусть текут вспять от Адриатики воды Авфида! Хитроумный злодей притворяется, будто я угрожаю ему местью, и к своей клевете прибавляет страх. Не бойся! Я не замараю рук твоей ничтожной душонкой, пусть она остаётся с тобой.
