– Неужто ты, отец, отдашь нашу дочь этим изгнанникам? Или не жалко тебе ни себя, ни юной Лавинии? Не пожалеешь ты и безутешной матери, от которой разбойник с первым порывом ветра за дальние моря унесёт ее единственную дочь? Разве не так же Парис проник к Менелаю, чтобы выкрасть Елену из Спарты и увезти её в Трою? Где же твоя верность и твоя забота о близких? Чего стоят твои обещания, данные моему племяннику Турну? Если назначен латинянам зять из чуждой земли, если это то, что повелел тебе Фавн, то все земли, не подвластные твоему скипетру, чужды для нас, вот в чём смысл знамения. Ведь род Турна ведёт начало из далёких Микен, где царями были его прадеды Акрисий и Инах.

Но тщетны были речи Аматы, и старик оставался непреклонен. А змеиный яд продолжал разливаться по жилам царицы и наконец помутил её разум. Одержимая буйством, стала она метаться по городу, будто проворный кубарь по двору, когда, играя, его запускают и подстёгивают кнутиками простодушные мальчишки. Так же пронеслась Амата по Лавренту среди людских толп и, будто менада, унеслась в лесные дебри. Всё сильнее разгоралось её бешенство, и уже на новые беззакония толкала её Аллекто. Похитив собственную дочь, она укрыла её в лесах на склонах гор, чтобы расстроить свадьбу, отняв у тевкров невесту.

– Эвоэ, Вакх! – оглашала царица леса безумными воплями. – Ты один достоин сей девы! Для тебя одного взяла она тирс, тебе одному поёт она в хороводе брачную песнь и ради тебя одного срежет длинные кудри!

По всему краю помчалась Молва, отрывая матерей от очагов и зажигая их сердца безумием. То же неистовство, что помутило разум Аматы, прогнало их из своих домов и заставило бродить по лесам, наполняя их воплями, распустив волосы, с посохами из лозы и звериными шкурами на плечах. Меж них, распевая песни, неслась осатанелая царица с факелом в руке и с налитыми кровью глазами. Хриплым голосом возгласила она:

– Ио, латинские жёны! Если, как прежде, жива в ваших сердцах любовь к несчастной Амате, если горе матери, разлучённой с дочерью, трогает вас, сбросьте же с ваших волос повязки и правьте оргию вместе со мной!

Так по лесным чащам, где живут лишь дикие звери, гнала её Аллекто и жалила стрекалами Вакха.

Увидев, что рухнули замыслы царя и самый дом его рухнул, мрачная богиня тотчас взлетела на чёрных своих крылах, и быстрый Нот помчал её в покои храброго Турна, к стенам столицы рутулов, в Ардею, что, по преданию, была основана аргосцами и беглянкой Данаей.

Аллекто нашла Турна в его высоком покое, когда во мраке беззвёздной ночи он мирно вкушал свой сон. Сев у его изголовья, она поспешила изменить свой облик и скрыла пугающий образ под личиной дряхлой старухи. Изрезала гнусный лоб морщинами, вплела оливковую ветвь в седые кудри, перехваченные священной повязкой. Так, в образе жрицы Юноны Калибы, предстала она перед Турном во сне и сказала:

– Стерпишь ли ты, герой, что все труды твои пошли прахом? Допустишь ли, чтобы твой по праву царственный жезл так легко достался дарданским пришельцам? Ибо не желает царь отдать тебе невесту и купленное кровью приданое, теперь ему нужен зять-иноземец! Или ты станешь посмешищем, истребляя тирренские рати, даром идя на смерть, лишь бы сохранить покой латинян? Знай же, что всемогущая дочь Сатурна повелела мне потревожить твой сон и высказать тебе прямо то, что известно всем. Так поспеши же призвать к оружию италийских воинов и смело веди их в бой на фригийских вождей, что разбили лагерь на берегах родной твоей реки, и сожги их расписные корабли! Такова воля богов, и если царь Латин не сдержит обещания и не пожелает отдать тебе прекрасную Лавинию, пусть и он узнает грозную силу рутулов!

Но юноша лишь улыбнулся насмешливо и так отвечал ей:

– Или ты, старая, мнишь, будто до нас не дошла ещё весть о чужеземцах, приведших свои корабли в устье Тибра? Не пугай же пустыми страхами, а царица богов не забудет меня своими милостями! Немощная старость часто слепа к правде, вот и терзает тебя напрасная тревога. Твоя забота – святыни да изваяния богов. Дела же войны и мира подобают мужам, что сражаются в битвах.

При этих его словах фурия разъярилась. Не договорив, Турн прервал свою речь, охваченный ужасом. Увидел он, как на голове у эринии зашипели змеи, и открылся ему подлинный страшный лик богини, что вращала глазами, пылающими яростной злобой. Он хотел говорить, но змеи подняли свои шеи, и Аллекто, щёлкнув бичом, толкнула его в грудь.

– Так узри же немощную старуху, что слепа к правде и пугает пустыми страхами! Ибо перед тобой та, что пришла из обители страха, и мне подобают смерть и война!

В бешенстве прокричав эти слова, она вонзила горящий чёрным пламенем факел в сердце юноши.

В ужасе герой проснулся от беспокойного сна, весь омытый холодным по́том. Крича, он схватил висевший у изголовья меч и стал рыскать по дворцу, обуянный страстью к войне и преступной жаждой стражений. Он буйствовал, преисполняясь гнева, – так вода в котле, когда поднявшееся от хвороста бурное пламя охватывает медь, бурлит, парит и пенится, словно бы котёл ей тесен, и ничем не сдержать её мощного потока. Так Турн, презрев мир и союз, звал друзей в поход, веля всем готовить оружие, чтобы встать на защиту страны и изгнать пришельцев, и сулил победу, обещая, что их сил хватит, чтобы одолеть и тевкров, и латинян. Так говорил он и возносил моления всевышним богам, и рутулы все как один стали жадно браться за оружие. Одних звала в бой сила беспокойной юности, других – честь предков, третьих – жажда прославиться подвигами.

Покуда Турн зажигал сердца рутулов отвагой, Аллекто, не теряя времени, понеслась на стигийских крыльях прочь, к лагерю тевкров, чтобы там затеять новое злодейство. Достигнув места, где отрок Юл над рекой травил зверя, исчадие Коцита стало распалять бешенством свору его собак, касаясь чутких ноздрей знакомым им запахом дичи. Увы! Вот начало всех бед!

Ибо жил в тех местах красавец олень, что ещё сосунком был взят от матери и взращён детьми Тирра. Тирр же пас стада Латина и берёг царские пашни. Дочь царского пастуха Сильвия сама заботилась об олене, обвивала цветами его высокие рога, вычёсывала густую шерсть и купала в чистом источнике. Тот олень не боялся людей, ел с рук и всегда, набродившись в лесах, возвращался к порогу дома, хотя бы и поздней ночью. Его-то и учуяли издали собаки Юла, когда чудесный зверь, спасаясь от зноя, плыл в прохладном потоке, в тени зелёных берегов.

Тогда Юл, разгоревшись охотничьей страстью, согнул роговой лук и направил стрелу в оленя. На беду, богиня помогла неопытной руке отрока, и, сорвавшись с тетивы, звонкая стрела насквозь прошла через брюхо оленя и вонзилась ему в пах.

Истекая кровью, помчался олень под знакомую кровлю, наполнив её и весь дом пастуха жалобными предсмертными стонами. Сильвия, увидав его рану, стала бить себя в грудь, кричать о помощи и созывать соседей-селян. Аллекто же не зря спряталась в лесной чаще – тут же со всех сторон стали стекаться пастухи. Кто бежит с тяжёлой дубиной, кто с обожжённым колом – всё что ни есть вокруг слепая ярость превращает в оружие. Сам Тирр, что рубил в лесу дуб, схватил топор и в безудержном гневе стал собирать людей.

Тёмная богиня, видя, что пришло время для кровавой жатвы, поднялась на кровлю соседнего хлева и затрубила. Глас Тартара исторгнулся из её изогнутого рога, и рощи содрогнулись от адского рёва, и шум пробежал по дремучим лесам, и взвыли поля. Над озером Дианы-Тривии, у берегов Нара и над дальним истоком Велина – по всему Латинскому краю слышен был вой того рога, и, заслышав его, матери в страхе прижимали к себе младенцев. Зычный призыв Аллекто быстро собрал буйную сельскую толпу, и, на ходу хватая оружие, толпа потекла в бой.

Из лагеря тевкров, распахнув ворота, на помощь Юлу поспешили воины Трои, и вот противники встали друг против друга в строю. То была не дикая свалка, и не дубины с обожжёнными кольями столкнулись друг с другом. Засверкали двуострые железные секиры, частоколом клинков ощетинилась чёрная нива, и медь горела на солнце. Так под ветром сперва лишь слегка покрывается море белой пеной, но вскоре всё выше поднимаются волны, и не успеешь заметить, как тёмная пучина уже вздымается до небес.