Восседая на отчем престоле, он первый обратился к вошедшим с такой приветливой речью:
– О дарданиды! Нам ведом ваш род и дела ваши, и весть о том, что вы держите путь в наши земли, уже дошла до нас. Поведайте же, с чем пришли вы, какая нужда привела вас? Зачем пересекли вы столько бурных морей и пристали к берегам мирной Авзонии? Сбились ли вы с пути? Буря ли принесла к нам ваши корабли? Ведь нередки же бури в открытых морях. Но уж коли зашли вы в устье Тибра и встали у наших гаваней, не презрите же дружелюбия латинян! Ведь не из страха чтим мы древние законы гостеприимства, но по велению сердца и ещё потому, что прародителем нашим был Сатурн – тот, кто эти законы установил.
И вот ещё что помню я, – продолжал Латин. – Хоть туманны бывают древние легенды, но аврункские старцы говорили мне, будто из наших краёв был родом Дардан, что отплыл на Самос Фракийский и добрался до Иды, будто с Тирренских берегов был родом ваш прародитель, что ныне пирует в чертогах звёздного неба.
На эту речь так отвечал Латину Илионей:
– О царственный сын Фавна! Не волны и не чёрная буря заставили нас подойти к твоим берегам. Мы не сбились с пути, но по своей воле прибыли в твои владения. Ныне мы изгнанники, но было время, когда Солнце, восходя от самого Олимпа, не видело царства, превосходящего наше славой и блеском. От Юпитера ведём мы свой род, и от его же божественной крови рождён пославший нас к тебе царь Эней. О том, какая буря пришла к нам от жестоких Микен и пронеслась над нивами Иды, какой рок столкнул в битве Европу и Азию, слышал всякий, даже живущий на краю Океана, за пределами четырёх поясов Земли. Мы – те, кто сумел спастись от потопа. По бескрайним морям, под палящим солнцем долго скитались мы и ныне просим тебя уделить нам малый клочок безопасной земли, что будет приютом нашим пенатам. Что до воды и воздуха, то ими равно владеют все смертные. О царь! Мы не принесём тебе бесчестья и не будем в тягость, напротив, таким благодеянием ты стяжаешь себе вечную славу. Приняв в свои объятия Трою, не раскается Авзонийский край! Ибо, клянусь судьбой Энея и его могучей десницей, всем известна верность дарданцев, и отвага их не раз испытана в битвах!
Мы пришли, – продолжал Илионей, – с оливковой ветвью в руке и с мольбой на устах, но ошибётся тот, кто станет презирать нас! Многие племена и народы звали нас поселиться в своих краях, но веления богов и властная воля судеб заставляли Энея искать вашу землю среди всех других. Ибо правдивы древние легенды, и в этом краю родина Дардана, которую нам суждено обрести вновь. Такова необоримая воля Феба – найти нам и Тирренский Тибр, и священные берега Нумикия.
Вот, – сказал в завершение посол, – спасённые из горящей Трои, от былых богатств ничтожные дары посылает тебе Эней. Эта чаша служила для возлияний Анхизу, а этот убор надевал Приам, когда, собрав граждан, творил перед ними суд. Здесь священный его жреческий жезл, тиара и одежды, сотканные руками троянок.
Недвижный, склонив голову, внимал Латин словам Илионея. Взор его задумчиво блуждал вокруг, и не занимали его ни наряд с пурпурным узором, ни драгоценный Приамов жезл. Лишь будущий брак дочери владел помыслами старца, и в душе повторял он прорицание Фавна. Вот явился предречённый судьбой зять, прибыл из далёкой земли тот, чьи потомки своей мощью покорят весь обширный круг земель и стяжают немеркнущую в веках славу. Радуясь, так отвечал Латин Илионею:
– Да помогут же нам боги и да исполнятся пророчества! Я не отвергну ваших даров и дам троянцам всё, в чём есть у них нужда! Покуда сидит на престоле Латин, будут у вас и тучные пашни, и богатства, не меньше троянских. Но если Эней желает быть нашим союзником и скрепить узы братства меж нашими народами, пусть без страха прибудет к нам сам и предстанет перед взором друга. Пожатие наших рук будет залогом мира меж нами. Также передайте сыну Анхиза вот что. Дочь моя вступила в возраст невесты, но знамения не велят мне выбрать зятя из племён этой земли. В отчем святилище глас божества предрёк мне, что с чужедальних берегов прибудет муж, которого должно мне наречь своим зятем, и, смешав свою кровь с кровью латинов, он до звёзд вознесёт славу нашего рода. Что ж, если дух мой провидит правду, верю я, что царь ваш и есть тот муж, указанный роком, и значит, этого брака жаждет душа моя!
Так сказав, Латин сам отобрал в своих стойлах сто белоснежных коней. Их, украшенных узорными попонами и пурпурными чепраками, в золотой сбруе и с золочёными удилами, он поднёс в дар послам. Энею же в дар послал он колесницу в упряжке с парой пламенем дышащих скакунов, что вели свой род от тех коней, которых Цирцея вывела, обманом введя кобылу в стойло к своему отцу Солнцу. Послы же, приняв дары и унося с собой весть о мире и царское поручение к Энею, отправились восвояси.
Тем временем Юнона, мчась в своей колеснице над Сицилией, завидела вдали брошенные суда и Энея, что на Авзонийских берегах, ликуя, строил новые жилища для тевкров. Пронзённая болью, Юнона замерла, тряхнула головой и возопила:
– О ненавистный народ! О необоримая воля судьбы Илиона! Почему не пали они на бранных полях Сигея? Почему не попали в рабство? Почему не сгорели в пожаре Трои? Нет, избежали они и огня, и вражеских полчищ! Или я пресытилась враждой и иссякли мои силы? Среди бушующих волн гнала я их, лишённых отчизны, во всех морях преследовала их, но всех сил небес и морей недостало, чтобы сломить тевкров! Не помогли ни страшные Сирты, ни зияющий зев Харибды и Сциллы! Будто насмехаясь надо мной, укрылись они и от моего гнева, и от морской пучины в желанной гавани. Сумел Марс отомстить диким лапифам, и отдал Громовержец Калидон на расправу Диане, хоть не так уж страшна была вина и тех и других, – я же, царица богов, супруга Юпитера, ничем не гнушаясь, испытала все средства, но троянец одолел меня! Что ж, если мало моей власти, если могущества небесных и морских богов недостало, чтобы сломить упрямых, да помогут мне тёмные боги Ахеронта! Пусть не дано мне лишить Энея его царства и не в моих силах изменить судьбу, что сулит деву Лавинию ему в жёны, но всё ещё я могу отсрочить исполнение предречённого и истребить народы обоих царей. Пусть же тесть и зять заплатят мне жизнями своих граждан! Берегись, невеста! Реки крови станут твоим приданым, и в брачный покой введёт тебя богиня раздора! Не одна Гекуба, разрешившись Парисом, родила огонь грядущей войны – о Венера, рождённый тобой станет новым Парисом, и пламень его свадебного факела принесёт гибель народам!
Сказав так, супруга Юпитера устремилась на землю. Там из подземного мрака стала она выкликать Аллекто́ – мрачную эринию, которой так любезны и война, и ярость, и гнев, и все коварные злодейства. И сёстры ненавидят её, и сам отец её Плутон – так гнусны облики, что она часто меняет, так свиреп её вид и так черны змеи, что вьются на её голове. Призвав богиню, Юнона стала распалять её такими речами:
– О ты, от Ночи рождённая! Потрудись же ради меня, ради моей славы и чести! Да не обольстят энеады царя латинян, да не достанутся им ни Лаврентийские пашни, ни дева Лавиния. Ты, могучая, способна свести в поединке любящих братьев, любое царство можешь ты наполнить враждой и в каждом доме зажечь негасимый погребальный пламень. Сотни обликов принимаешь ты, и ведомы тебе сотни способов накликать беду. Так найди же средство разрушить проклятый союз и посеять семена войны. Пусть народы возжаждут битвы, пусть просят оружия и берут его в руки!
И тотчас же Аллекто, напоенная ядом Горгоны, устремилась в Лаций, в высокий чертог владыки Лаврента. Там села она у порога царицы Аматы, что в молчании таила гнев на нежданно явившихся тевкров и обиду на царя, расторгшего помолвку дочери с любезным ей Турном. Вырвав чёрную змею из волос, богиня метнула её несчастной на грудь, чтобы, скрывшись под платьем, та разъярила царице сердце и её безумием возмутила весь дом. Извиваясь, едва касаясь гладкой груди, заскользила змея у царицы под одеждами. Невидимая, стала она наполнять своей злобой сердце Аматы. То золотым ожерельем повисала она на материнской шее, то, словно венец, обвивала чело, то блуждала по телу – и вот влажный яд стал разгораться в крови. Но сердце царицы ещё не пламенело пагубным пожаром. Она лишь кротко повела привычную для каждой матери речь, оплакивая дочь и ненавистный её брак с фригийцем.
