Первым пал сын Тирра, юный Альмон, – стрела впилась ему в горло, и рана разверзлась, пресекая сразу и голос, и жизнь. Тела повалились наземь одно за другим. Пал и престарелый Галез, что вышел вперёд, чтобы стать посредником мира. Некогда слыл он мужем справедливейшим и богатейшим в Авзонийской земле. Пять отар овец было у него, пять стад коров держал он в хлевах, и сто плугов бороздили его землю.
Не в силах одолеть друг друга, бились на поле брани враги, и Аллекто, исполнив наказ Юноны и напоив распрю первой кровью, взвилась в небо и унеслась от Гесперийской земли ввысь, к крутому своду небес. Там, торжествуя победу, она так сказала Юноне:
– Вот то, что желала ты, – раздор разделил народы, и они идут друг на друга войной. Пусть попробует кто-нибудь теперь связать их дружбой и союзом! Теперь, когда я окропила гостей кровью латинов! Только прикажи, и я сделаю больше того. Все окрестные города подниму я! Я посею слухи и зажгу дух авзонийцев неистовой жаждой сражений, я позову на подмогу все племена и все поля засею неутихающей бранью!
Юнона сказала в ответ:
– Довольно покуда обманов и страхов. Начало войне положено, и враги уже схватились в битве. Случай вложил мечи им в руки, но, отведав крови, клинки уже не вернутся в ножны. Пусть же теперь справляют кровавую свадьбу сын Венеры и вероломный Латин! Однако великий Отец богов, повелитель Олимпа не дозволяет тебе при свете дня рассекать просторы эфира, а потому иди прочь и спрячься. Я сама справлюсь с трудами и заботами, что ждут впереди.
Так сказала дочь Сатурна, и фурия, расправив крылья с шипящими змеями, покинула крутые небесные выси и помчалась в обитель Коцита. Меж высокими горами в самом сердце Италийских земель лежит долина Ампсанкта. Там с обеих сторон нависают покрытые густым лесом кручи над потоком, что гремит по камням и мчится, клубясь воронками, вперёд. Там зияет провалом тёмная пещера, вход в страшное царство Дита, пробитый отравленными водами Ахеронта. Там скрылась эриния, гнусное божество, избавив от себя и небо, и землю.
А дочь Сатурна принялась пуще разжигать пожар войны. Вот толпа пастухов устремилась с поля в город. К порогу Латина несли они тела убитых, юного Альмона и престарелого Галеза, и взывали к богам, обвиняя тевкров в убийстве. Меж смятенной толпы явился Турн и стал устрашать и без того напуганную толпу, говоря, что Латин задумал подарить всё царство фригийцам. И пока, увлекаемые Аматой, охваченные вакхическим буйством, метались по лесам обезумевшие матери, их сыновья, сбившись в толпу, взывали к Марсу и вопреки всем знамениям, презрев веления рока, извращая волю богов, требовали беззаконной войны.
Толпа окружила царский дворец и рвалась в него, но царь оставался незыблем и твёрд, как скала посреди бушующего моря, когда обрушиваются на неё воющие громады волн, и в пене, в растущем гуле стоит она, отражая бешеный натиск, незыблема, и лишь морские травы отрываются с её крутых боков. Не в силах ни противиться воле разгневанной Юноны, ни смирить слепую ярость толпы, царь воздел руки к небесам и воззвал к бессмертным богам:
– Горе! Всесильный рок сокрушает нас и уносит неодолимая буря! О злополучные! Своей кровью заплатите вы за святотатство! Ждёт тебя, Турн, горькая расплата за нечестье, и в запоздалых мольбах ты ещё воззовёшь к богам! Мне же уготован покой, и ждёт меня безмолвная гавань, хоть мирной кончины и не дано мне!
Так сказав, старец заперся во дворце и бросил кормило власти.
В Лации был один обычай, которого держались альбанские города. Державный Рим и доныне держится его, когда приступает к Марсовой брани – собираясь ли в поход на гетов, на арабов или гиркан, шлёт ли войска в край индов или навстречу заре, чтобы отнять у парфян штандарты своих легионов. Двустворчатые врата храма Януса почитаемы всеми как святыня, они всегда надёжно заперты на сто железных засовов, и двуликий бог не отходит от тех врат, охраняя их. Но когда отцы в Сенате твёрдо решат, что война неизбежна, тогда консул, набросив на голову тогу, в квиринальском плаще, отправляется к храму и отворяет скрипучие двери. Он созывает граждан на битву, и тогда мужи идут за ним следом, и вторят друг другу хриплые голоса медных труб. Соблюдая этот обычай, Латин должен был бы так же своей рукой отворить мрачные двери, но погнушался сотворить ненавистный обряд и вместо того скрылся в дворцовых покоях. Тогда царица богов слетела с небес, сбила прочный засов и толкнула створки. Железные шипы повернулись, и двери храма Януса с тяжёлым усилием распахнулись.
Весь мирный и тихий Авзонийский край поднялся тогда на войну. Один готовился идти в пешем строю, другой взметал пыль из-под копыт своего коня, и каждый искал оружие. Одни начищали салом щит или лёгкие стрелы, другие, востря топоры, крутили точильные камни, и все радовались звону походных труб и блеску взметнувшихся ввысь штандартов. В пяти городах стоял звон наковален: Атина, Тибур, Ардея, Крустумерия, высокобашенный Антемн – везде правили мечи, копья и доспехи, сбивали щиты, ковали медные панцири и шлемы, украшали серебром прочные поножи. Иссякла любовь к мирному труду, опротивели людям и серп, и плуг – отцовские мечи вместо них накалялись в горнах. Ревели трубы, и люди повторяли боевые пароли. Тот снимает со стены запылённый шлем, этот запрягает бьющих копытом коней, другой опоясывается верным мечом, а ещё один надевает украшенную золотом броню.
Так расправляй же крыла, геликонская песнь! Пой о царях, что поднялись на бой, и о ратях, что построились для битвы, о мужах, что в древние века цвели в благодатной Италийской земле, и о воспылавших в ней сражениях! Поведайте, музы, о делах старины, что памятны вам, бессмертным!
Первым от Тирренского края вышел на бой во главе своих ратей надменный враг богов, суровый Мезентий. С ним рядом бился его сын Лавз, столь прекрасный, что лишь Турн, герой Лаврента, превосходил его красотой. Тысячу мужей из Агиллы вёл за собой Лавз – увы! Укротитель коней и истребитель лесных зверей, он был достоин иметь лучшего вождя и лучшего отца, чем Мезентий.
Следом в колеснице, украшенной пальмой, летел Авентин – кони его не раз стяжали ему ту пальму во всех состязаниях. Сын Геркулеса, столь же прекрасный сам, в честь отца Авентин украсил свой щит сотней оплетающих Гидру змеев. И поныне Авентийским зовётся холм, на котором Рея, смертная жрица, родила его от бессмертного бога, когда тот, убив Гериона, возвращался из Иберии и купал в тирренской реке стадо добытых в бою коров. Воины его несли копья и сабинские дроты, кривые ножи и кинжалы, сам же Авентин одет был в шкуру льва с ощетиненной гривой, и голова с белозубой пастью служила ему шлемом. Так, внушая страх, в одеждах Геркулеса вступал герой во дворец.
Следом пришли два близнеца, Кор и Катилл. Пылкие потомки аргивян, они прибыли из Тибура – города, что был назван по имени их старшего брата. Впереди всех они неслись сквозь частый строй копий, будто два кентавра, что галопом летят с подоблачной вершины Отриса или с заснеженных склонов Гомолы, когда лес расступается перед ними и под ногами громко трещит кустарник.
Далее шёл Кекул, поднявший твердыню Пренеста. Говорят, что самим Вулканом был он рождён в глуши, среди деревенских стад, и найден был в очаге. За ним строем шагало сельское ополчение. Все, кто только был в Пренесте, вспоённые на берегах Аниена и Амазена, возросшие в любезных сердцу Юноны полях Габий, или в плодоносной Анагнии, или в краю ручьёв, среди Герникских скал, – все шли за Кекулом. Без щитов, без доспехов и без колесниц выступали они, держа в крепких руках пращи и лёгкие дроты. Волчьи шкуры заменяли им шлемы, а левые ноги были босы – лишь на правой ноге у каждого был сыромятный сапог.
Шёл и укротитель коней, сын Нептуна Мессап, – тот, кого никому не дано было ранить ни огнём, ни железом. Весь свой праздный народ и отвыкшее от битв войско поднял он и призвал к оружию. За ним шли рядами фескеннинцы, эквы, фалиски – все, кто был рождён на кручах Соракта, в полях Флавина, в рощах Капены и на Киминийском хребте. Мерно ступали войска и славили своего вождя песней. Так среди дождевых туч летит стая белоснежных лебедей, оглашая окрестности звонким напевом, и Асийские воды вторят той песне. Казалось, то идёт не медью сверкающий строй воинов, но плотная туча пернатых возвращается из морских далей к родным берегам и оглашает их криком.
