Эней поспешил вперёд, прочь от той реки, с чьих берегов никто не возвращается. У дверей, ведущих в царство мёртвых, он услышал протяжный плач. То рыдали души младенцев, которых печальный рок унёс от материнской груди на рассвете сладостной жизни. Рядом с ними стенали души тех, кто погиб от лживых наветов. В царстве мёртвых не найти им упокоения, прежде чем свершится суд, возглавляемый Миносом: он тянет из урны жребий и вопрошает душу о прожитой жизни. Дальше – унылый приют для душ тех, кто своей рукой предал себя смерти без всякой вины, кто, ненавидя белый свет, сбросил с души тяжёлое бремя. О, как хотели бы они вернуться на землю и терпеть на ней любые труды и лишения! Но нерушимый закон держит их здесь, и девятиструйный поток и унылые болота Стикса не отпускают их.
Эней прошёл ещё немного, и перед его взором простёрлась бескрайняя ширь равнин, что зовутся полями скорби. Здесь, в тайных тропах миртового леса, укрываются души тех, кого извела жестокая язва любви. Ибо и смерть не избавила их от страданий и тревоги. Он увидел здесь и Федру, и Прокриду, и Эрифилу, покрытую ранами, нанесёнными ей свирепым сыном. Здесь были и Эвадна, и Лаодамия, и Пасифая. С ними бродил и Кеней, что был превращён из девы в юношу, но после смерти судьба вернула ему прежний облик. Здесь же тенью в лесу блуждала Дидона, страдая от недавней раны. Разглядев в полумраке неясный образ, Эней поспешил к ней, ещё не веря своим глазам. Так в новолуние путник глядит на небо, не зная, показалось ли ему или и в самом деле мелькнул из-за тучи месяц. Он не смог сдержать слёз и так ласково обратился к ней:
– Так, значит, правдива была долетевшая до нас весть, и нет уж на свете бедной Дидоны, и жизнь её оборвалась от меча? И я был причиной того? Но я клянусь тебе всеми огнями небес и всем, что здесь, в царстве теней, есть священного, что не по своей воле я оставил тебя, о царица! Те же боги, что велят мне сейчас брести тропой мёртвых, заставили меня тогда покинуть твой берег! Не думал же я, что разлука со мной принесёт тебе столько страданий. Постой, от кого ты бежишь? Дай мне ещё поглядеть на тебя! Ведь это в последний раз рок дозволяет мне говорить с тобой!
Так старался он смягчить разгневанную тень царицы и вызвать слёзы в её глазах, но та отвернулась, потупила взор и стояла, не меняясь в лице, будто и не слышала его. Слёзы героя не тронули её, и она оставалась тверда, словно кремень или холодный марпесский мрамор. Наконец она бросилась прочь, не простив и не смирившись, и укрылась в тенистом лесу, где её первый муж Сихей по-прежнему отвечал любовью на её любовь. И Эней долго смотрел вслед убегающей тени, потрясённый её жестокой судьбой, и сердце его разрывалось от жалости.
И он снова пустился в путь и достиг края равнины, где находят себе приют души славных воителей. Здесь встретил он прославленного в битвах Тидея, Партенопея и владыку Адраста. Здесь же были души павших в битвах дарданцев, по ком так долго рыдал он на земле. Эней застонал, когда перед ним длинной чередой прошли тени тевкров. Вот жрец Цереры Полифет, вот Антенориды, три брата, вот Идей все так же одной рукой правит своей колесницей, а в другой держит копьё. Медонт, Главк, Терсилох – со всех сторон обступали тени Энея, всем хотелось подольше побыть рядом с вождём и расспросить его, для чего он, живой, спустился в обитель усопших.
Завидев героя и его сверкающие во мраке доспехи, задрожали вожди данайской рати, тени воинов Агамемнона. Одни бросились бежать, как бежали они когда-то к своим кораблям, другие, объятые страхом, беззвучно кричали, ибо голос не шёл у них из гортани.
Вдруг перед взором Энея предстал Деифоб, сын Приама. То была изувеченная тень: лицо истерзано жестокой пыткой, руки окровавлены, оба уха отрезаны, и на месте ноздрей зияли две безобразные раны. Страшные эти следы несчастный тщетно пытался прикрыть дрожащей рукой. С трудом Эней узнал друга и печально окликнул его:
– О славный в боях Деифоб, благородный сын народа тевкров! Кто посмел так жестоко и гнусно мстить тебе? Кому дозволено было так недостойно надругаться над твоим телом? Молва донесла мне, что в ту последнюю ночь ты немало сразил греков и изнемогший упал на груду поверженных тел врагов. Увы, я не смог найти твоего тела и засыпать его родной землей и вместо этого у Ретейских берегов воздвиг холм над пустой могилой! Трижды громогласно взывал я к твоим манам, друг! Увы, лишь твой доспех и твоё имя пребывают в той гробнице!
Деифоб так сказал в ответ:
– Ты свято исполнил всё, что должно, и ты чист перед тенью убитого друга. Погублен я своим роком и ещё злодейством спартанки, проклятой Елены. Нет нужды напоминать тебе, как в обманчивом ликовании встретили мы ту последнюю ночь – события её слишком памятны! Лишь только роковой конь, нёсший во чреве вооружённых врагов, был поднят на крутые склоны Пергама, Елена собрала жён, будто чтобы справлять оргию Вакха. Меж других жён, вставших хороводом, она встала с ярким факелом в руках и тем подавала данайцам знак. Я же, устав после битвы, с отягчённым дремотою взором, отправился в брачный покой и забылся на ложе сладким, глубоким сном, что подобен безболезненной смерти. А тем временем коварная жена вынесла из дома всё оружие, даже верный мой меч, что всегда висел у изголовья, отворила настежь все двери и призвала в дом Менелая. Верно, тем она думала угодить первому мужу и заставить забыть о прошлых своих преступлениях. Что же рассказывать? В покои ко мне ворвались Одиссей с Агамемноном… О боги! Если не грешно просить вас о мести, воздайте коварным грекам за их бесчестье! Но и ты ответь мне, какие беды тебя, живого, привели к нам? Заблудился ли ты, скитаясь по бескрайним морям? Боги ли прислали тебя? Что за судьба привела тебя сюда, в мрачный край, где никогда не всходит солнце?
Долго беседовали они, а между тем Аврора на четвёрке алых коней уже миновала срединную ось мира. Эней мог бы весь отпущенный срок растратить в разговорах с боевыми товарищами, но Сивилла краткими словами напомнила ему:
– Близится ночь, а часы пролетают в бесполезных стенаниях! Две дороги расходятся отсюда, Эней. Налево отсюда идут те души, которые отправляются на казнь в нечестивый Тартар. Направо же дорога ведёт к стенам великого Дита, и этим путём должны мы идти в Элизий!
– Не сердись, могучая жрица! – сказал Деифоб. – Я ухожу обратно в толпу и возвращаюсь во мрак. Ты же, наша гордость, держи свой путь, и пусть судьба будет благосклонна к тебе!
Так сказал он и отошёл прочь с дороги.
Эней посмотрел налево. Там, внизу, под скалами, широко раскинулся обведённый тройной стеной город. Бурный огненный поток вечно мчится вкруг твердыни Тартара, мощной струёй увлекая за собой обломки скал. За Флегетоном, огненной рекой, на адамантовых столбах стоят высокие врата. Ни людская сила, ни даже оружие богов не могут сокрушить их. На высокой железной башне днём и ночью, одетая в кровавые одежды, сидит Тисифона. Не смыкая глаз, полна ненависти и мести, стережёт эриния преддверия Дита. Там из-за стен слышится немолчный стон и свистят беспощадные плети, лязгают цепи и скрежещет железо. Прислушавшись к этому шуму, Эней замер.
– О дева, поведай мне об обличьях злодейства. Что гудит за теми стенами? Какие казни свершаются там?
– О прославленный вождь тевкров! – начала жрица. – Чистым душам боги воспрещают переступать преступный порог. Но Геката, что отдала мне во власть рощи Аверна, всюду провела меня и показала все возмездия богов. Этим суровым краем правит Радамант, что дал законы критянам. Здесь он казнит всех, заставляя сознаться в преступлениях, что тайно содеяны там, наверху. Напрасно злодеи рады тому, что при свете дня удалось им скрыть свои злодеяния и что воздаяние ждёт лишь в посмертии. Полна мстительным гневом, злобно насмехаясь и призывая сестёр, у самых врат сама Тисифона одной рукой хлещет виновных бичом, а другой подносит к их лицам гнусных гадов. Лишь после этой пытки, скрежеща, распахиваются священные ворота и впускают души в Тартар. Посмотри дальше: видишь ту, что стоит за воротами? Огромная гидра, разинув пятьдесят пастей, сторожит их изнутри. Дальше уходит вглубь тёмная бездна Тартара. До дна ее вдвое дальше, чем от земли до высоких эфиров Олимпа. На дне корчится в муках древнее племя титанов. Их, рождённых Землёй, низвергли в бездну молнии Отца богов. Там видела я и двух громадных сыновей Алоэя, что посягнули руками взломать небесные своды в тщетной попытке изгнать Громовержца и лишить его власти. Видела я и несущего жестокую кару Салмонея – того, кто, подражая громам и молниям Юпитера, на четвёрке лошадей торжественно ездил по столице Элиды, потрясал ярким факелом и требовал, чтобы народ поклонялся ему как богу. Сверкание грозы и раскаты грома он хотел подделать грохотом меди и стуком копыт, но всемогущий Отец низринул с небес огневую стрелу, с которой не смог бы сравниться и пылающий сосновый ствол. Той стрелой он сбросил безумца с колесницы и спалил его в пламенном вихре.
