Дано было мне видеть, – продолжала жрица, – и порождённого всеродящей Землёй великана Тития. Девять югеров, девять распаханных полей занял он своим распластанным телом. Коршун терзает его бессмертную печень, и лишь для новых мук каждый раз заново исцеляется она. Ни на миг не даёт жестокая птица покоя отрастающей плоти и, сидя на груди, всё ищет пищи, роясь в утробе крючковатым клювом. О ком ещё сказать тебе? Иксион и Пирифой, надменные лапифы, возлежат там за пиршественными столами, застланными пышно, как в праздник. Чёрный камень, еле держась, нависает над тенями, будто вот-вот упадёт, и роскошные яства, расставленные на столах, стоит потянуться к ним, тут же, громко крича, уносит страшная фурия, не давая притронуться к ним.

Там, – говорила ещё дева, – ждут казни тени тех, кто при жизни преследовал враждой родных братьев, кто ударил отца или был бесчестен с клиентом, кто, нажив богатства, берёг их лишь для себя, ничего не уделяя родным, – о, таких тут бессчётные толпы! Ждут своей казни и те, кто бесчестил брачное ложе, и те, кто, изменив присяге, дерзнул восстать на царя, – но не спрашивай об их участи и об уготованных им наказаниях. Одни катят камни, другие распяты на спицах колёс. Вечно будет сидеть на вершине скалы горемычный Тесей, и вечно будет стенать злосчастный Флегий, громко взывая к теням и повторяя лишь одно: «Не презирайте богов и учитесь блюсти справедливость!» Один за золото продал власть над родиной тирану, другой за мзду произвольно отменял и вводил законы, третий посягнул на дочь, преступно осквернив её ложе, – все захотели свершить и свершили мерзкое злодейство. Имей я сто языков и столько же уст, и тогда не смогла бы я исчислить все преступления и назначенные для них кары!

Заканчивая долгий рассказ, так сказала Фебова жрица:

– Ступай же дальше, ибо нелёгкий твой подвиг близится к концу! Поспешим! Смотри, там, справа, под высокими сводами гор видны ворота, что выкованы в горнах циклопов, – возле них надлежит нам оставить дары, что принесли мы с собой.

Дева умолкла. Они зашагали во мраке и, быстро пройдя оставшийся путь, приблизились к стенам. Здесь у порога Эней омыл своё тело свежей водой и прибил к дверям золотую ветвь, исполнив долг перед богиней умерших.

В радостный край, в обитель блаженных вступили они. Там их взору открылась зелень счастливых дубрав и сверкающий над полями эфир. Сияет там своё солнце и загораются свои звёзды. Там одни упражняют тела в травянистых палестрах, другие затевают борьбу на золотом песке, а третьи в круговом танце бьют стопой о землю и поют песни. Сам Орфей, фракийский пророк, там бьёт по семизвучным ладам плектром из слоновой кости, мерными движениями вторя танцующим. Там увидел Эней и всех прекрасных потомков старинного рода тевкров, славных героев, рождённых в лучшие годы: Ила, Ассарака и основателя могучей Трои Дардана. Эней дивился воткнутым в землю копьям, пустым колесницам и коням, что вольно паслись в просторных лугах. В этом краю, если кто при жизни любил колесницы или разводил резвых коней, всё то же получает за гробом. Эней глядел вокруг – всюду пировали герои, сидя на свежей траве, и ликующие пеаны доносились из рощ благоухающего лавра, по которым бежит многоводный поток Эридана.

Воинам, что погибли в боях за отчизну, жрецам, что при жизни хранили чистоту, пророкам, не осквернившим уста, тем, кто украсил жизнь, создавая для смертных искусства, всем, кто оставил по себе заслуженную память, – всем венчают здесь чело священной белоснежной повязкой.

Тени собрались вокруг пришедших, и тогда Сивилла обратилась к ним и к Мусею, что был выше всех в толпе, с такой речью:

– О величайший из певцов и вы, блаженные души! Прошу вас, укажите, где найти нам Анхиза? Переплыв реки Эреба, пришли мы сюда, чтобы найти его.

Мусей же отвечал ей немногими словами:

– Здесь нет у нас постоянных обиталищ. Тенистые рощи, прохладные ручьи, свежая луговая трава – вот наши дома. Но вам нужно перейти хребет, и я проведу вас пологой тропой.

Так сказал он и пошёл впереди. С вершины горы он показал им даль зелёных равнин, и они стали спускаться к ним.

Меж тем старец Анхиз ревниво озирал души, которым ещё предстоит подняться на землю из зелёной долины, где они ожидают своего срока. Он созерцал сонмы своих потомков и грядущих внуков, узнавая их судьбу и нрав. Но лишь завидев идущего к нему по лугу Энея, он протянул руки к нему навстречу, слёзы полились из его глаз, и так сказал он:

– Так, значит, ты всё же пришёл, и святая твоя верность одолела непосильный путь! Но я и не ждал от тебя другого. Значит, снова дано мне видеть тебя, слышать твои слова и говорить в ответ? О, я неизменно уповал на это и ждал этого мига, считая день за днём, – и надежда моя была не напрасна! Сколько морей проплыл ты, по скольким землям скитался, сколько миновал опасностей – и вот ты снова со мной! О, как тревожился я за тебя, пока ты был в Ливии, о возлюбленный сын!

– Ты сам, отец мой, – отвечал ему Эней, – в печальном образе являлся мне во снах, призывая в эти пределы. Ныне флот мой стоит в Тирренских водах, а я здесь, рядом с тобой. Протяни же мне руку, отец, не беги от сыновних объятий!

Слёзы оросили его лицо. Трижды пытался он удержать отца в объятиях, и трижды бесплотная тень ускользала из сомкнутых рук – легка, словно дыхание, и невесома, словно крылатое сновидение.

В глубине долины Эней заметил урочище, где разрослись кусты и шумели высокие кроны деревьев. Перед той мирной обителью медленно текла Лета, и там без числа витали по кругу бесчисленные души – племена и народы. Так порой пчёлы в безмятежную летнюю пору на заливных лугах перелетают с цветка на цветок и вьются вокруг белых лилий, громким гудением оглашая поля. В изумлении и неведении Эней вопрошал, что за души толпой теснятся в той стороне и что это за река, над которой собрались они? Так ответил ему отец:

– Здесь собрались души, которым суждено вновь вселиться в тела из плоти и крови. Река, которую видишь ты, зовётся Летой. С её влагой пьют эти души забвение, и её поток уносит с собой все заботы. Давно уже жажду я показать тебе эти души, назвав их поименно, чтобы ты видел наших потомков и вместе со мной радовался обретению Италийской земли.

– Но мыслимо ли, отец, чтобы отсюда души стремились снова подняться на землю и облечься тягостной плотью? Видно, злая тоска съедает несчастных и влечёт обратно к смертной жизни!

– Что ж, скажу тебе и об этом, не сокрыв ничего, – сказал Анхиз и приступил к рассказу. – Землю и небесную твердь, водные просторы и блистающий шар Луны, светоч Титана и звёзды – всё на свете питает дух, и, разлитый по частям, он движет весь мир, незримо пронзая его необъятное тело. Из духа порождены и люди, и звери, и птицы, и рыбы, и разные чудовища, сокрытые под мраморной гладью морей. Семя каждой души рождено на небесах и наделено частью их огненной силы, но каждая душа отягчена телом, и земная плоть, обречённая смерти, гасит изначальный жар. Вот что порождает в живых страхи и страсти, радости и страдания. Вот почему из темницы своих тел не видят они света даже тогда, когда настаёт их последний час. Никому не дано при жизни освободиться от зла, от телесной скверны. Но и после смерти то, что так прочно срослось с душой и что так глубоко в неё въелось, не сразу отпадает от неё. Потому-то каждая душа должна нести кару, чтобы мучениями искупить прошлое зло. Одних, чтобы очистить, носит по просторам ветер, других полощут тёмные воды пучины, у третьих огонь выжигает следы преступлений – душа каждого несёт наказание, но лишь немногим дано затем перейти на просторы Элизия. В своё время круг замкнётся, долгий срок минует, и изначальный огонь душ будет избавлен от земной порчи и вновь обретёт чистоту, зажжённый дыханием эфира. И вот когда круговой бег времени отмерит десять столетий – божество призывает души сюда, к Летейским водам, чтобы, испив из них и обо всём позабыв, они вновь возжелали вернуться под светлые небесные своды, вселившись в тела из плоти и крови.