— Зачем ты устроила эту проверку? — Давид сверлил меня взглядом.

— Хотела узнать, сколько ты потратил наших кровных денег на своих шлюх. — Он рыкнул, но я положила руку ему на губы и подошла близко. Встала на носочки, убрала руки на его грудь. Мы смотрели друг другу в глаза. Кончики наших носов и губы соприкоснулись. Моё горячее дыхание сливалось с его.

— А когда узнаю точную сумму, ты выплатишь всё, до последнего рубля. — Я оттолкнула его. Давид сделал шаг назад.

— Ты заигралась. Хватит. Это тебе не по силам. Не та ты. Успокойся. — Давид медленно пошёл на меня. Он, как хищник, готовился поймать свою жертву. — Злата, я знаю тебя. Ты нежная, добрая, умная, заботливая. Ты — орхидея. Я — твой садовник. Я забочусь о тебе, и сейчас тебе нужно успокоиться. — Я медленно отступала. Он приближался. — Ты потом пожалеешь, станет стыдно за своё поведение. Зачем ты свои вещи сожгла?

Пяткой упёрлась в начало лестницы. Улыбнулась. Облизнула пересохшие губы.

— А давай проверим, кто из нас прав? — я подмигнула мужу и рванула к двери. Забежала первой и закрыла на замок. С той стороны Давид ударил по двери. В ключнице висели его ключи. Телефон он разбил, я закрылась на все замки, сняв обувь и пальто, спокойно пошла в гостевую комнату.

Закрыла дверь и сползла на пол. Облокотилась спиной на стену. Села по-турецки. В голове было пусто. Усталость брала своё. Я была эмоционально истощена. Из гостиной доносились голоса. Лена кричала, называла меня сумасшедшей. Давид кричал на неё и требовал, чтобы она ушла к себе.

А я легла на пол, в позе эмбриона. Смотрела, как солнечные зайчики прыгали по стене и потолку.

Громкие шаги, а потом и стук в дверь. Давид что-то кричал, но я не слышала. В ушах был гул. Потом дверь резко открылась. На меня упал кусок дверного косяка. Муж откинул его в сторону и взял меня на руки. Он хлопал по щекам, продолжал говорить. Но я не могла понять смысл его слов.

А потом наступил покой. Глаза сами закрылись, и мое сознание отключилось.

Монотонный звук раздражает. Ощущение, что рядом старый будильник. Что раньше будил меня по утрам в школу.

Тело плохо слушается. Неприятное покалывание, словно сотни иголочек одновременно касаются моей кожи.

Веки тяжёлые. Прилагаю усилия, чуть приподнимая веки. Вокруг — полумрак. Всё расплывается. Фокусирую зрение на синем квадрате.

Медицинский прибор горит слишком ярко. Глаза слезятся от напряжения, затылок простреливает болью. Закрываю глаза. Пытаюсь дышать ровно.

Воспоминания проносятся стремительно. Мозг переваривает информацию, принося новую душевную боль.

— Злата, — тёплая рука коснулась моей щеки, — Злата, открой глаза. — голос старого друга вызвал выдох облегчения.

— Дмитрий Александрович, — я поднимаю веки. Мужчина стоит рядом с кроватью. — Что со мной?

— Как ты поняла, это больница. Сегодня вечером тебя привезли на скорой. Мне сообщили — так, как я записан в твоей карте как опекун. — Он убирает волосы с моего лба. — Когда я приехал, то встретил Давида. Он был очень бледный. Толком ничего не сказал. Позже я поговорил с твоим врачом. — Я дернулась, но сильные руки осторожно надавили на мои плечи. — В истории болезни указано нервное истощение. Об психических отклонениях там не будет ни слова. И дальше так и будет.

— Как вы…?

— Злата, на начальной стадии проверки уже были выявлены несанкционированные траты денежных средств. Твой муж выводил средства и оплачивал ими расходы, не имеющие ничего общего с семьёй и фирмой. Всё это фиксируется. — Он замолчал, нажал на кнопку, и я приняла полулежачее положение.

К моим губам поднесли стакан с прохладной водой. Ничего вкуснее в жизни я не пила. Глаза закрылись от удовольствия.

Дмитрий Александрович промокнул мои губы салфеткой.

— Злата, я начал готовить бумаги к разводу. — Я слегка махнула головой. — Давид… Я запретил ему посещения.

— Спасибо… Не хочу его видеть, — я посмотрела на потолок. Слёзы лились по щекам и щипали глаза. Дмитрий Александрович осторожно промакивал их, а я плакала всё сильнее.

— Я не звонил твоим родителям. Подумал, что ты будешь против. — Я лишь угукнула в ответ.

— Сколько я тут?

— Двенадцать часов. Утром, если хорошо себя будешь чувствовать, выписывают.

В дверь палаты постучали. Дмитрий Александрович сжал мою руку и подошёл к двери. Тихий щелчок замка.

Макс шагнул из светлого коридора. Его маленькая, угловатая фигурка на фоне яркого света казалась кукольной.

— Я вас оставлю, — адвокат поздоровался с сыном и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

— Почему ты здесь, так поздно?

Макс огляделся. Вся его поза и поведение говорили, что он не испытывает неловкости или сострадания ко мне. Взгляд был равнодушным, немного отстранённым.

— Отца к тебе не пускают, — он махнул на дверь, где только что скрылся Дмитрий Александрович. — Этот запретил. Поэтому папа попросил меня к тебе прийти.

Его слова ранили куда сильнее, чем предательство Давида. Мой сын, мой любимый мальчик, с каким пренебрежением он это произнёс.

— Значит, ты за парламентёра? — Макс хмыкнул и облокотился на стенку. Засунул руки в карманы джинсов и просто смотрел на меня.

— И давно ты всё знаешь? — я задала мучивший меня вопрос.

— Не очень. — Он опустил глаза в пол — Удивился, когда понял, что ты была не в курсе.

— Почему?

— Потому что все! Все, всё давно знали — он снова посмотрел на меня — Все твои друзья. Его коллеги. Мамочки, с которыми ты общаешься. — Он сузил глаза — А, ты, получается, ничего не знала. Я раньше думал, что ты специально делаешь вид, чтобы сохранить семью.

— Почему?

— Мать Стаса так делает. Его отец постоянно гуляет, а она ему готовит, рубашки отстирывает. А он потом ей берёт, что она хочет. Они постоянно куда-то ездят отдыхать. Стас говорит, что его отец ни в чём, его мать не ограничивает. — Макс оттолкнулся от стены и подошёл к небольшому столу. — А, ты, значит, не знала. Ты и правда глупая. — Он на меня не смотрит, и я этому рада.

Рада, что он сейчас не видит ужаса в моих глазах.

Нет!

Это не мой сын. Это монстр.

— Макс… — я замолкаю. Слёзы текут без остановки. Руки ватные, но я вытираю влагу с лица — Да, я глупая. Когда любишь, становишься глупой, жертвуешь собой, стараешься сделать любимого счастливым. Не замечаешь или прощаешь недостатки. — Закусываю губу и шмыгаю носом. На этот звук Макс оборачивается. — Знаешь, очень больно, когда обижает родной, любимый человек. Безусловно, они поступили подло и очень плохо, но куда хуже поступил ты.

— Я? Почему я? — сын подходит ближе.

— Ты всё знал, видел, слышал. Пусть не сразу, но ты всё понял. И вместо того, чтобы меня защитить, поддержать, рассказать, ты просто молчал. — Мой судорожный вздох, трясущиеся губы — Это предательство, Макс. Оно хуже физического. Потому что ты предал меня, как маму. Предал духовно. Ты приравнял меня к пустоте. Просто отошёл и наблюдал со стороны. А теперь стоишь передо мной, обвиняя меня, что я глупая. Да! Я глупа! Потому что слишком сильно вас любила. Слишком верила, слишком… — дальше я не могла говорить, всхлипы душили, не давая произнести ни слова.

— А разве мы тебя об этом просили? Да, ты нас родила. Заботилась, воспитывала. — Сын снова отошёл от меня — Но ведь это не означает, что мы тебе что-то должны.