​Я прыскаю со смеху. Матильда действительно восседает на машинке с мордой типичного аристократа, чей замок захватили варвары.

​— Смирись, Давид. Ты в этой иерархии пока где-то между когтеточкой и курьером из доставки еды.

​— Ничего, — он решительно ставит мокрые кроссовки в таз и подходит ко мне. — Я завоюю её доверие. Или просто куплю ей целую ферму этих мышей.

​Он наклоняется и целует меня в макушку, а затем его рука привычно опускается на мой живот. Пока там ничего не видно, кроме легкого вздутия от съеденных на завтрак блинов, но для Давида это место теперь — центр Вселенной.

​— Ты выпила витамины? — его голос становится опасно заботливым. — Я скачал приложение «Твой малыш сегодня», и там сказано, что на этой неделе у него формируются зачатки зубов. Тебе нужно больше кальция. Я купил три вида творога.

​— Давид, — я поворачиваюсь к нему, пытаясь сохранить серьезное лицо. — Мне достаточно годиков. Я дожила до этого возраста, не умерев от рахита. Твой «будущий отец-наседка» режим — это очень мило, но я начинаю чувствовать себя инкубатором на ножках.

​— Ты — самый красивый инкубатор в мире, — парирует он, ничуть не обидевшись.

​Он начинает выставлять на стол баночки с творогом, йогурты и — боже мой, это что, сельдерей?

​— Послушай, — я сажусь поудобнее, наблюдая, как он деловито копошится на моей крошечной кухне. — Тебе не кажется, что это... ну, чересчур? Ты живешь тут уже больше недели. Твоя мама наверняка уже наняла поисковую группу, а твои друзья думают, что тебя похитили инопланетяне. Может, ты вернешься домой? Ну, хотя бы поспать на нормальной кровати, а не на моем диване, который помнит еще распад СССР?

​Давид замирает с пучком сельдерея в руке. Его взгляд становится серьезным, и на секунду я снова вижу того мужчину из квартиры родителей — решительного и ни капли не «малолетку».

​— Кисуль, мы это уже обсуждали. Я не «гощу». Я здесь живу.

​— Давид, это гормоны и шок, — я пытаюсь включить голос разума. — Ты молодой парень. У тебя должна быть жизнь, тусовки, сессии, я не знаю там…а не обсуждение консистенции творога с женщиной, которая старше тебя почти на десять лет и у которой кошка-террористка. Ты наиграешься в семью через неделю и поймешь, что совершил ошибку. Давай закончим это сейчас, пока мы еще не успели возненавидеть друг друга.

​Он медленно кладет сельдерей на стол, подходит ко мне и садится на корточки прямо перед моим креслом. Его руки ложатся на мои колени.

​— Ты всё еще думаешь, что я здесь из-за чувства долга? — тихо спрашивает он.

​— Я думаю, ты слишком благороден для своего возраста.

​— Тогда запомни одну вещь, Александра, — он сжимает мои ладони. — Я уеду отсюда только в одном случае: если ты поедешь со мной. И Матильда тоже. Я не «играю». Я влюбился в тебя в ту самую секунду, когда ты в первую нашу встречу разревелась, как выпускница на первом свидании. И то, что у нас будет ребенок — это не проблема, которую надо решать. Это подарок, который я не заслужил, но ни за что не отдам.

​В горле встает комок. Мой цинизм, отшлифованный годами, прожитыми не с теми людьми, дает трещину. Он смотрит на меня с такой нежностью, что мне становится страшно. С ним я чувствую себя не опытной женщиной, которая знает о мужчинах всё, а маленькой, растерянной девочкой, которую наконец-то нашли в лесу и пообещали больше не терять.

​— Иди ко мне, — мягко шепчет он.

​Парень тянет меня на себя, и я соскальзываю из кресла прямо в его объятия. Мы оказываемся на полу, среди разбросанных игрушек Матильды и запаха свежего творога. Его поцелуи сначала осторожные, почти невесомые, словно он боится, что я рассыплюсь. Но когда я запускаю пальцы в его густые волосы и притягиваю ближе, его дыхание сбивается.

​Между нами вспыхивает та самая химия, которая и привела нас к «фасолине» в моем животе. Но сейчас всё иначе. Нет того ощущения «работы» или случайного приключения. Его руки на моей коже — горячие, уверенные — заставляют меня забыть о разнице в возрасте, о куче проблем и о его сумасшедшей матери.

​Когда мы перемещаемся в спальню, мир за пределами этой комнаты перестает существовать. В полумраке его тело кажется высеченным из мрамора, но он движется с такой мягкостью, которая доступна только искренне любящему человеку. Каждое его прикосновение - это обещание. Каждое движение - безмолвное «я тебя не брошу».

- Я, наверное, в прошлой жизни перевел сотню бабушек через дорогу, и за это мне подарили тебя, - жарко шепчет мне в шею, мягко придавливая весом своего тела к матрасу.

- Судя по тому, что тебе досталась именно я, на той стороне дороги их ждали мошенники, - сбивчиво шепчу, подаваясь бедрами вверх, следуя за его требовательными крепкими руками.

Близость с ним — это не просто секс, это какой-то запредельный уровень доверия, от которого кружится голова. Я выгибаюсь навстречу его ладоням, чувствуя, как внутри разливается тепло, и впервые за долгое время просто позволяю себе быть. Не сильной, не независимой, а просто его женщиной.

​Позже, когда мы лежим, переплетясь ногами, а Матильда, смирившись с поражением, сворачивается клубком в ногах (нагло заняв половину одеяла), Давид уже почти засыпает, уткнувшись носом в изгиб моей шеи

​— Я люблю тебя, Саш, — сонно бормочет он.

​— Спи уже, герой-любовник, — улыбаюсь я, чувствуя, как по щеке ползет непрошеная слеза счастья.

​Я закрываю глаза, думая, что, возможно, жизнь действительно решила выдать мне счастливый билет после всех этих лет в очереди.

​Тишину квартиры взрывает резкий, требовательный звонок в дверь. Матильда подпрыгивает, вцепляясь когтями в ногу Давида. Он тут же вскрикивает, просыпаясь.

​— Кто это в два часа ночи? — недовольно ворчит парень, натягивая боксеры.

​— Если это твоя мама с Омоном, я официально подаю на развод, которого у нас еще нет, — шучу я, накидывая халат.

​Давид идет в прихожую, я плетусь следом, потирая заспанные глаза. Он открывает дверь, и я замираю.

​На пороге, к моему глубокому сожалению, находится не наша "мамочка". Там стоит высокий, идеально одетый мужчина в дорогом пальто, чье лицо мне определенно знакомо, и чье лицо я бы изо всех сил хотела забыть. Он смотрит не на Давида. Его ледяной взгляд устремлен прямо на меня.

Если бы у меня был список вещей, которые я хотела бы увидеть в два часа ночи, то на первом месте стоял бы огромный чизкейк, желательно целое ведро, на втором — единорог, танцующий макарену, а на самом последнем, где-то между визитом налоговой и концом света, — физиономия моего бывшего мужа.

​В моем кругу общения он проходит под кодовым именем «Тот-Кого-Нельзя-Упоминать». Настоящий Волан-де-Морт местного разлива, только вместо палочки у него платиновая карта, а вместо мантии пальто от какого-то бренда, которое стоит как моя почка.

​— Александра, — произносит он чопорно, и этот тон — смесь брезгливости и снисхождения — мгновенно возвращает меня в годы нашего «счастливого» брака. — Выглядишь... специфически.

​Я опускаю взгляд на свой розовый махровый халат с ушками (подарок Давида, между прочим) и гнездо на голове. Рядом стоит Давид в одних боксерах, демонстрируя такой рельеф пресса, что этот на его фоне кажется слегка залежалым экспонатом из музея антиквариата.

​— Какого ляда? — я часто моргаю, надеясь, что это галлюцинация от избытка творога в организме. — Ты как здесь оказался? Ты что, нанял частного детектива или просто шел на запах чужого счастья?

​— Ты сменила номер, — констатирует «Тот-Кого-Нельзя-Упоминать», игнорируя Давида, словно несуществующего персонажа. — И у матери тебя нет... Она любезно поведала, что ты рассталась со своим тем… Что был после меня. Нам нужно поговорить… Я хорошенько всё обдумал и… Я хотел спросить о том антикварном комоде, что ты забрала при переезде, - резко меняет тему на какую-то чушь.

- Серьезно? В два часа ночи? О комоде? – дергаться у меня начинает не только глаз. Все мышцы на лице приходят в движение.