— Не знаю я троп, что вам нужны, — отрезал Трофим и сделал шаг назад, намертво закрывая собой и Злату, и темный проем двери в свою избу. — И вам советую не ходить. Не ваши здесь места. Не для вашей охоты.

— Лучше тебе сотрудничать с нами, Трофим, — во взгляде мужчины появился хищный блеск. — Ты же знаешь, что я свое все равно возьму. И лучше не стоять у меня на пути.

— Прошлый раз тебя ничему не научил? — произнес старик, не отводя глаз.

Григорий скривился, не задумываясь прижав ладонь к груди.

— Поверь, — оскалился мужчина, — я сделал правильные выводы.

Григорий фыркнул, развернулся, с такой силой, что половицы снова жалобно заскрипели, и, не попрощавшись, крупными шагами пошел обратно к своим машинам, к своей «комиссии».

Весть разнеслась по поселку мгновенно, перелетая из дома в дом шепотом. «Браконьеры приехали. Григорий снова привёл свою шакалью стаю». Люди, поколениями жившие здесь, знали, что нарушенный покой тайги, обернётся бедой.

В последующие дни поселок Оленье встрепенулся. Спокойная жизнь таежной глубинки была растоптана грубыми сапогами приехавших. Из леса, что всегда шумел за околицей ровным, убаюкивающим шепотом, теперь доносились чуждые, разрывающие душу звуки. Резкий, сухой, как выстрел, треск падающих деревьев — не одиночных, выбранных рукой старого лесника, а целыми участками, будто невидимый великан в слепой ярости вырывал с корнем вековые кедры и лиственницы, оставляя после себя гнусные, сочащиеся смолой пни. Временами земля под ногами содрогалась от глухого, утробного удара — это в излучине Подкаменной Тунгуски глушили рыбу динамитом. Грохот, похожий на похоронный колокол, катился по тайге, заставляя вздрагивать избы и пугая до оцепенения птиц и зверей. А через некоторое время браконьеры на моторных лодках собирали с поверхности воды оглушенную, беспомощную добычу.

Местные, сбившись кучками у колодцев или на порогах своих домов, перешептывались, пряча глаза:

— Григорий эту беду принёс. Со своей шакальей стаей. — раздраженно говорила женщина в красной жилетке.

— До добра это не доведёт. Лес такого не стерпит. — вторила ей другая, нервно запихивая в сумку пачку макарон.

— А что сделаешь-то? — философски пожимал дед Никифор, с интересом поглядывая в сторону магазина, и прикидывая отпустят ли ему сегодня в долг или нет. — У них стволы, у нас… — он запнулся, переведя на свои грязные ладони.

— У тебя то да, — отмахнулась женщина, поправляя жилет. — Завязывал бы ты, а то будешь не белок по лесу гонять, а чертей по избе.

— Да ну тебя, Зин, — поморщился Никифор. — Вечно ты…

— Да и на магазин не смотри, — продолжила она. — У Нинки дочь в университет в этом году поступила, в городе теперь учится. Ей за тебя теперь платить не с руки.

— Я ж всегда возвращаю, — не на шутку возмутился старик. — Как только пенсия приходит, так сразу. Еще ни разу…

— Еще ни разу во время и не отдал, — отмахнулась вторая женщина. — Да и Вадька видел недавно, как ты с Григорием в лес ходил…

— Ох, и языкастая ты баба, — покачал головой Никифор. — Пошел я.

— Иди.

Старик резко передумал искать взаимности в магазине, решив попытать счастье у своих сотоварищей. Правда, за то, что он показал Гришке браконьеру тропы местных охотников, местные мужики могли и побить. «А ну как, бабы еще всем не разболтали.» — подумал Никифор и заковылял Никифор.

А Злата, тем временем, упрямо пыталась докопаться до корней собственной истории. Она искала факты о деде, о той смутной, необъяснимой причине, что заставила ее семью в спешке покинуть эти места. Она опрашивала старожилов, сидя с ними за чаем в душных, пропахших хлебом и остывшей печью избах, выуживая обрывочные воспоминания. Она копалась в чудом уцелевшем архиве, который ютился в местной библиотеке — убогом помещении, больше напоминавшем заброшенный склад с покосившимися стеллажами, заваленными папками, от которых пахло пылью, плесенью и, почему-то гарью.

В конце концов, исчерпав все бумажные следы, Злата смогла-таки уговорить Трофима показать ей дорогу на зимовье в тайге, где когда-то часто останавливался ее дед. Старик был категорически против.

— Не время, девка, — сказал он, нахмурив брови. — Не по той дороге ты собралась. Лес нынче неспокойный.

Но Злата, чувствуя, что именно там кроется разгадка, настояла на своем. Ее упрямство было сильнее его дурных предчувствий.

Девушка пошла указанной тропой, но то, что увидела по дороге, повергло ее в немой, леденящий ужас. Среди изумрудных папоротников, у звериных троп, отмеченных аккуратными отпечатками копыт, она находила чудовищные железные конструкции с острыми, как бритва, зубьями, способными переломить ногу могучему лосю. Они были расставлены с холодной, расчетливой жестокостью, которую порождала слепая, ненасытная человеческая жадность. Воздух в этих местах был густым и тяжелым, пропитанным запахом свежевскопанной земли, ржавого металла и, кажется тошнотворным душком самой смерти.

Почти дойдя до зимовья, измученная и подавленная, Злата наткнулась на небольшую поляну, примыкавшую к ручью. И тут дыхание ее перехватило. На краю поляны браконьеры устроили нечто вроде склада. Сваленные в грубую, бесформенную кучу, лежали рога маралов. Рядом, сложенные в небрежные тюки, темнели шкуры соболей, их шелковистый мех слипался от запекшейся крови. Все это лежало под открытым небом, и солнце, пробивающееся сквозь чащу, безжалостно освещало масштаб этого кощунства.

Девушка замерла, разглядывая зловещую находку. В горле встал ком. Она сделал шаг назад, и неожиданно уперлась спиной.

— Здравствуй, красавица, — раздался из-за спины хриплый голос. — Никак заблудилась?

Злата хотела обернуться, но ей не дали грубо схватив за плечи. По ее спине прокатился холодок.

— Нет, — с трудом смогла произнести девушка, — я отлично ориентируюсь в лесу.

— Да? — ее шею обдало горячим дыханием. — А почему же тогда зашла так далеко?

— Гербарий собираю, — сказала первое, что пришло в голову Злата и вяло помахала листом папоротника.

За спиной раздался многоголосый хохот, от которого ей стало не по себе. Она дернула плечом изо всех сил, сделав шаг вперед, и обернулась. Прямо за ней стояли трое мужчин самой неблагонадежной внешности. У того, что был ближе всего лицо пересекал уродливый шрам.

— А знаешь ли ты, девочка с гербарием, — хищно оскалился он, — что одной гулять по лесу очень опасно?

— Почему? — дрожащим голосом спросила девушка.

— Потому что можно повстречать голодного серого волка.

— Как хорошо, что вместо него, я встретила вас, мальчики, — Злата попыталась улыбнуться, но вместо этого получилась какая-то нервная гримаса. — Очень боюсь волков, но вы же проводите меня в деревню?

— Смешная, — гоготнул тот, что со шрамом.

— Слышь, Дрыщ, — толкнул его в бок лысый мужик шкафоподобных габаритов, — заканчивай трепаться. Давай решать, что с девкой делать.

— А что делать? — притворно улыбнулся Дрыщ со шрамом. — Проводим ее в избушку бабушки, а потом…

— Что потом?

— Потом охотники не придут. — он схватил Злату за запястье, с силой потянув за собой.

— Пусти! — девушка начала вырываться, пытаясь пнуть мужика ногой.

Но все ее попытки вызывали только хохот браконьеров.

В какой-то момент Злата уже была готова впасть в отчаяние, но неожиданно мерзкий гогот стих. Девушку довольно грубо бросили на землю.

— Ты чего, мужик? — спросил Дрыщ, внимательно смотря на дуло ружья, направленное прямо ему в грудь.

Злата утерла слезы и посмотрела через плечо. На тропинке перед браконьерами стоял темноволосый мужчина в кожаной куртке и таких же кожаных брюках, но самым заметным предметом гардероба было ружье.

— Ты своей дорогой идешь, а мы своей, — продолжал Дрыщ, делая знак остальным. — Тайга большая, добычи на всех хватит.

Мужчина не отвечал, внимательно следя за браконьерами. Стоило двоим сделать полшага вперед, как раздался выстрел. Пуля вошла в землю аккурат в сантиметре от носка ботинка Дрыща.