— Отстань от девочонки, — хмуро отедрнул Дмитрий Егорович. — На краю деревни живет Трофим. До конца улицы иди прямо, там на отшибе дом. Да только он гостей не жалует.

Девушка вытащила с заднего сиденья свой рюкзак и небольшую сумку через плечо. Багажа у нее было минимум, только то, что действительно нужно и что может унести сама.

— Спасибо, — кивнула Злата, разворачиваясь в указанном направлении.

На радушный прием девушка не рассчитывала. Да и с чего ему быть? Она здесь чужая — городская чудачка, которая приехала позабавиться, а люди здесь живут. Злата не была профессиональным этнографом или фольклористом, тьфу-тьфу, потому что с гуманитарными науками у нее совсем туго. Но ее всегда интересовали легенды здешних мест, хотя бы по тому, что семья девушки давным-давно бежала отсюда. По-другому тот спешный переезд никто из родных не называл. В один день все собрались и практически без вещей, с одной авоськой ее бабушка с сыном уехали в Черноземье… все, кроме дедушки. Поначалу он писал письма, обещал закончить дела и приехать к семье, но этого так и не случилось. После пришла телеграмма, где указывалось, что дед пропал в тайге. Только бабушка, при упоминании этого всегда крестилась, поминая какого-то Хозяина.

Эта история всегда интересовала маленькую Злату, а после зудела под кожей, требуя узнать правду о деде.

И теперь, когда девушка шла по тропинке в том самом поселке, ее единственной надеждой узнать правду был Трофим.

Изба старого лесника стояла на отшибе, и её смолистые бревна дышали теплом и ухоженностью. Сам Трофим оказался невысоким, жилистым стариком с лицом, испещренным морщинами вперемешку со старыми шрамами. Его глаза, узкие и темные, внимательно изучали её, пока она, запинаясь, объясняла цель своего приезда — диссертация, эвенкийский фольклор, исчезающие легенды… и дед…

Трофим молча кивнул, жестом приглашая девушку в дом.

— Деда твоего помню, — сказал он скрипучим голосом. — Хороший человек был. С тайгой уважительно. Не чета нонешним.

Он согласился помочь. Они долго разглядывали старые фотографии. А потом Трофим, уже за вечерним чаем, глядя на полыхающую печь, начал говорить о главном. Не о старых преданиях, ради которых она приехала, а о новых, которые рождались на глазах. Он говорил неспешно, вязко, и слова его ложились на душу тяжелым, холодным грузом.

— Легенды твои… они, может, не совсем легенды, — хрипло произнес он, — Тайга шевелится. Неспокойно ей.

Он рассказал про охотников, что уходили в чащу и не возвращались. Не просто пропадали, а словно растворялись, будто их стирала ластиком чья-то огромная рука. Про то, как у геологов из экспедиции в сорока километрах отсюда заглохли вдруг все вездеходы разом, а аккумуляторы, новые, только что заряженные, оказались абсолютно пустыми, будто из них высосали всю жизнь. И про следы.

Злата слушала, затаив дыхание, и теплый чай в кружке кажется стал ледяным.

— Следы? — переспросила она, и собственный голос показался ей чужим.

— Медвежьи, — Трофим мотнул головой. — Да не простые. Размер… — он развел руки в стороны, демонстрируя внушительный размер следов. — Идут… и обрываются. Словно зверь на крыльях взлетел. И земля вокруг них мерзлая, хоть лето на дворе, хоть весна, хоть осень. Дух, он, значит, серчает. Баланс нарушили. Жадничают, землю ранят. Он и вернулся.

Злата смотрела в огонь, и ей чудилось, что в треске поленьев слышится тяжелое, мерное дыхание чего-то огромного и древнего, что пришло из сказок прямо в суровую реальность сибирской тайги.

Ночь опустилась на тайгу густой, непроглядной тьмой, поглотив очертания деревьев. В избушке Трофима воцарилась глубокая, звенящая тишина, нарушаемая лишь редкими, привычными звуками: поскрипыванием старых половиц, вздыхавших во тьме, да приглушенным потрескиванием остывающих в печи угольков, будто догорали последние воспоминания ушедшего дня. С улицы временами доносилось недовольное, сонное ворчание привязанного пса.

Злата ворочалась на жесткой кровати, под грубым, давящим одеялом из шерсти, которое, казалось, впитывало в себя все запахи этой незнакомой жизни. Сон бежал от нее, как вода сквозь пальцы. Воздух в крохотной комнатке, которую старик выделил ей на ночь, был густым и сладковато-горьким. Здесь, среди пучков сушеных трав, развешанных под потолком и шептавшихся при малейшем движении, среди мешков с диким луком и сморщенными ягодами, пахло терпкой полынью, дымом и чем-то едва уловимым, но совершенно точно мешающим уснуть.

Эти стены видели ее сегодняшний вечер. Они видели, как она и Трофим, отодвинув чашки с остывшим чаем, разглядывали пожелтевшие фотографии, вынутые из старого альбома. Вот он, ее дед, Евгений Трифонович, — молодой, с прямым, как мачта, станом и ясным, твердым взглядом, устремленным куда-то за границы карточки. А рядом с ним совсем еще мальчишка, Трофим, с круглым лицом и глазами, полными безмерного обожания к своему наставнику.

И старик рассказывал, как много лет назад ее семья, поддавшись какой-то неведомой тревоге, спешно, почти бегом, покинула поселок. А Евгений Трифонович остался в Оленьем. Выполнял свои обязанности лесника, обходя бескрайние владения, и учил Трофима, сироту, уму-разуму. Учил не по книгам, а по шорохам, по следам, по шепоту листвы. Учил читать великую книгу тайги.

— Он для меня как отец был, — хрипло выдохнул Трофим, проводя грубым пальцем по потускневшему изображению. — Суровый, справедливый. Говорил, что лес — не склад дров, а живая душа. И у души этой есть свои законы. Свои хранители.

А потом что-то изменилось. К Евгению Трифоновичу стали приходить разные люди, все городские, пришлые. Все требовали провести их в тайгу. Дед долго отказывался, но потом все-таки увел их. Так никто и не вернулся. А Трофим в один миг стал ощущать то самое дыхание тайги, о котором говорил его наставник.

Злата перевернулась на другой бок. Что-то было не так. Девушка никак не могла понять, что именно ее беспокоит. А потом прислушалась.

Сначала это был едва уловимый гул, отдающийся где-то в костях, а не в ушах. Он был похож на отзвук далекого колокола. Потом гул обрел форму. Не слова, не мелодию, а нечто иное, как будто зов, идущий из самой глубины темного леса. Он проходил сквозь стены, сквозь сон, сквозь страх, и в нем было что-то до боли знакомое, будто эхо ее собственной крови, в которой текла и славянская, и эвенкийская память.

Сердце забилось в груди птицей, попавшей в силок. Разум кричал, что нельзя, опасно, безумие. Но ноги сами понесли ее с постели. Движения были плавными, словно во сне. Она набросила на плечи большой шерстяной платок и босиком, на цыпочках, выскользнула на крыльцо.

Ночной холод обжег кожу, заставив Злату вздрогнуть. Воздух был ледяным и хрустально-прозрачным. Луны не было, но небо, усыпанное миллиардами невиданно ярких звезд, источало призрачный, серебристый свет. Тайга стояла как зачарованная. Ни шороха, ни писка. Даже ветер не смел шевелить вершинами гигантских кедров.

И тогда девушка увидела Его.

На опушке, в двадцати шагах от изгороди, стоял медведь. Он был огромен, его спина, покрытая шерстью цвета лунного света и пепла, почти касалась нижних ветвей вековых лиственниц. зверь казался высеченным из сияющего ночного мрака, живой скалой, поросшей сединой тысячелетий. От него исходила такая мощь, такое безмолвное, всесокрушающее величие, что у Златы перехватило дыхание. Она не чувствовала страха. Только благоговейный, леденящий душу трепет.

Медведь стоял, повернув к ней свою огромную голову. Глаза его горели холодным, глубоким светом, словно два крошечных озера, вобравших в себя отражение всех звезд Млечного Пути. В этом взгляде не было ни злобы, ни доброты. Была лишь бездна знания и безразмерного, все понимающего спокойствия. Зверь смотрел на нее, и ей казалось, что он видит все: ее прошлое, ее сомнения, ее цель, самую ее душу, сокрытую в глубине.

Злата не посмела пошевелиться, не смогла бы и крикнуть. Она просто стояла, завороженная, чувствуя, как кровь в ее жилах отзывается на этот безмолвный зов тихим, пронзительным гулом.