И тогда медведь сделал шаг. Один-единственный. Но не вперед, а как бы в сторону, в густую тень от огромного кедра. Его движение было неестественно плавным, бесшумным, почти призрачным. И в следующее мгновение зверя не стало. Не было вспышки, не было тумана. Он просто растворился, как тень при движении облака, оставив после себя лишь пустую поляну, залитую звездным светом, и давящую, абсолютную тишину.

Злата продолжала стоять, не в силах сдвинуться с места. Холод земли через босые ноги наконец добрался до сознания. Девушка дрожала не то от страха, не то от холода. Из оцепенения ее вырвал лай Сени. Пес, все это время сидевший под крыльцом, выбрался оттуда и с упоением высказывал свое недовольство по поводу произошедшего.

Злата тряхнула головой и вернулась в комнату.

Первые лучи солнца, робкие и косые, пробивались в оконце, рисуя на половицах пыльные золотые дорожки. Злата открыла глаза, и память нахлынула на нее единым, оглушительным валом. Ночь. Звезды. И ОН — огромный, седой, с глазами безднами, вобравшими в себя холодный свет галактик. Неужели это был сон? Но все в ней кричало об обратном: тело ломило, будто она провела ночь на морозе, а в душе зияла пустота, оставшаяся от того леденящего, всепоглощающего взгляда.

Девушка с трудом поднялась с постели, и ноги сами понесли ее к тому месту, где она стояла на крыльце. Утренний воздух был свеж и прозрачен, пахло хвоей и влажной землей. Птицы, замолчавшие ночью, снова заливались на все голоса. Все было обыденно и привычно, и от этого ночное видение казалось еще более нереальным.

Она спустилась по скрипучим ступеням на землю, и взгляд ее упал на край крыльца, туда, где в тени лежала небольшая кочка, поросшая мхом. И там, среди изумрудных бархатных подушечек, что-то блеснуло. Тускло, но уверенно.

Сердце екнуло. Девушка медленно присела на корточки. Прямо на подушке из мха лежал небольшой предмет. Это был оберег. Вырезанный из матового, темного серебра, он был похож на стилизованную фигурку медведя, но в то же время и на спираль, на завиток, на знак, смысл которого был утрачен для современного человека. Предмет был старым, если не сказать очень старым. Металл был гладким, будто его столетиями держали в ладони, а тончайшая патина подчеркивала каждую линию резца. От него веяло такой же древней силой, как и от того, кто, вероятно, его оставил.

Злата протянула руку, коснулась его пальцами. Металл не был холодным. И в ту же секунду по ее руке пробежала странная, едва уловимая волна тепла, будто оберег отозвался на ее прикосновение. Она взяла его, сжала в ладони, чувствуя каждую выпуклость, каждый изгиб.

В этот момент скрипнула дверь. На крыльце возник Трофим. Его внимательный взгляд скользнул по ее бледному, невыспавшемуся лицу, и остановился на ее руке, сжатой в кулак у сердца.

— Что нашла? — голос его был негромким, но в нем не было и тени удивления.

Злата молча разжала ладонь.

Трофим медленно спустился с крыльца, подошел ближе. Он не стал брать оберег, лишь склонил над ним свою седую голову и долго смотрел, прищурившись.

— Так, — наконец выдохнул он, — Он тебя выбрал.

Злата почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— Кто? — прошептала девушка, стряхивая с себя оцепенение.

— Дух. Хозяин, — Трофим мотнул головой в сторону спящего леса. — Он не каждому является. И уж тем более не каждому оставляет дары. Это не просто безделушка. Это знак. — старик почесал подбородок. — Знак доверия. И… скорее даже поручения.

— О чем вы говорите? — спросила Злата, стараясь хоть как-то разобраться в происходящем.

Трофим посмотрел на нее как-то странно, а потом произнес:

— Теперь твоя дорога ведет только вглубь. К сердцу тайги. Он позвал. И отказаться нельзя.

— Я ничего не понимаю. — мотнула она головой.

— Скоро узнаешь. Но будь осторожна. Тайга ошибок не прощает, как и ее хозяин.

В то утро, когда солнце только касаться своими лучами крыш домов, в поселок Оленье вползла иная, чужеродная жизнь. Громкая, агрессивная, раздирающая утреннюю идиллию ревом мотора. Сначала это был далекий рокот, похожий на рычание голодного зверя, а потом на единственную улицу, вздымая клубы пыли, выкатился огромный, грязно-зелёный вездеход на массивных колесах, похожий на бронированного жука-короеда. За ним — второй, поменьше, но с не менее хищным профилем. Они остановились напротив магазинчика, и тишина, на мгновение придавленная этим шумом, не вернулась обратно, а затаилась, настороженная и пугливая, прилипшая к стенам домов и пригнувшимся заборам.

Первым из машины выпрыгнул Григорий. Высокий, плечистый, в дорогой камуфляжной куртке с бесчисленными карманами. Лицо мужчины было скуластым, с тяжелым, упрямым подбородком и маленькими, быстрыми глазами-буравчиками, которые безостановочно сканировали пространство. Взгляд его скользил по покосившимся избам, по выбеленным солнцем стенам, оценивая, взвешивая, и высчитывая выгоду с холодной точностью калькулятора. За ним высыпали другие — пятеро таких же крепких, молчаливых парней в похожей экипировке, с пустыми, невидящими лицами. Их движения были отточенными, резкими, а за спинами у них болтались не старые, охотничьи ружья, а современные карабины с длинными, блестящими оптическими прицелами. Мужчины осмотрелись, перекинулись парой коротких фраз, заржав над какой-то похабной шуткой. Смех их прозвучал резко и неуместно. Двое зашли внутрь магазина, хлопнув дверью так, что стеклянная вставка жалобно задрожала. Остальные остались ждать снаружи, дымя и сплевывая прямо под ноги.

Григорий исподлобья, медленно, окинул взглядом редких любопытных, выглянувших из ближайших домов. Под его тяжелым, изучающим взглядом, в котором читалось презрение ко всему этому убогому миру, желающих рассматривать чужаков резко поубавилось. Занавески на окнах зашевелились, и щели между ними исчезли. Хмыкнув, мужчина бросил в покосившуюся урну скомканную обертку от шоколада и уверенно направился к дому Трофима, будто заранее зная дорогу. Он ходил по ней уже ранее, и память его, цепкая и практичная, сохранила каждый поворот.

Ботинки на массивной подошве с грохотом ступали по скрипучим, потертым половицам крыльца, заставляя старую древесину стонать.

— Эй, старик! — голос был громким, лишенным всяких приветственных интонаций. — Выходи, поговорить надо!

Трофим появился в дверях медленно. Он молча смерил взглядом незваного гостя, его глаза, темные, как лесные озера, сузились, становясь похожими на две черные, непроницаемые щелочки.

— Чего надо? — спросил он без эмоций, и его тихий, ровный голос был полной противоположностью громовому рыку Григория.

— Слышали, у вас тут зверь диковинный объявился, — Григорий осклабился, обнажив крупные, чуть желтоватые зубы. Улыбка была насквозь фальшивой. — Медведь. Говорят, огромный, седой. Мутант, наверное, после всех этих ваших выбросов. Шкура, поговаривают, редкая. Мы тут с комиссией, — он большим пальцем, грубым и шишковатым, ткнул за спину, в сторону своих людей, — приехали аномалию изъять.

Слово «изъять» прозвучало особенно цинично и грубо, будто речь шла о конфискации мешка с контрабандой, а не о живом существе. Злата, стоявшая в глубине сеней за спиной Трофима, почувствовала, как по телу пробегает ледяная волна, сковывая мышцы. Она инстинктивно сжала в кармане куртки серебряный оберег, и холод металла, словно укол, пронзил её насквозь, сливаясь с внутренним ознобом.

— Нет тут у нас мутантов, — Трофим ответил ровно, не отводя взгляда от лица Григория. — Тайга. Она вся такая. Живая. И не всякая жизнь, что крупнее да страннее, — мутант. Тебе ли не знать об этом, Григорий?

— Брось, дед! — Григорий раздраженно махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мошкары. — Люди пропадают! Техника глохнет! Следы видели — нечеловеческие, да и для медведя не типичные! Это опасный хищник, он подлежит уничтожению. Ты нам тропу покажешь. За вознаграждение, конечно.

В его глазах, на мгновение, вспыхнул холодный, металлический блеск жадности. Он видел в древнем духе, в хранителе леса, лишь шкуру, диковинный трофей, на котором можно срубить немалые деньги.