— Господи… Александр Николаевич! Потрудитесь впредь формулировать ваши приказы как-то более обтекаемо!

— Диль, поставь человека на пол.

— Слушаюсь, хозяин.

— Вадим Игоревич, это останки вашего пращура. И нам потребуется ваша кровь.

— Разумеется, она вся в вашем распоряжении.

— Вся, наверное, не нужна. Тань, оставим Вадиму Игоревичу немного крови?

— Да. Как только я закончу читать заклинание, я сделаю знак, и после этого нужно окропить кровью останки.

Танька начала читать заклинание на непонятном языке. Я тем временем похлопал себя по карманам, посмотрел на Серебрякова. Тот развёл руками. Ножа у нас не было. Впрочем, Серебрякова быстро осенило: он достал револьвер и приставил ствол к левой ладони. Я замахал руками, пытаясь показать, что это лишнее. Вадим Игоревич жестом показал мне, чтобы я разбил ему морду. Эта идея уже была более интересной, и я начал примеряться.

Тем временем Танька, повысив голос, дочитала заклинание и взмахнула руками. Это, видимо, был знак.

Я с силой ударил Серебрякова.

— Ох!

— Саша, ты что делаешь?

— Кровь добываю! Вадим Игоревич, кровь есть?

— Нет-с, не получилось. Извольте ещё раз…

— Приготовьтесь…

И тут случился один из тех редких моментов, когда Диль проявила инициативу. Одной рукой она схватила ладонь Серебрякова, а ногтем другой по ней чиркнула, и на коже немедленно заалела царапина. После чего Диль, рванув за руку, брызнула кровью на останки.

Кровь с шипением впиталась.

— Теперь выбрасывайте их за борт, Вадим Игоревич! — закричала Танька. — Быстрее!

Серебряков наспех, как попало, завернул кости в простыню, подхватил получившийся узел и помчался к выходу. Мы последовали за ним.

На палубе к тому времени уже никого не оставалось, только в отдалении мотылялся одинокий рыбочеловек. Завидев нас, обрадовался и заковылял в нашу сторону, видимо, чтобы познакомиться.

— Получи! — проорал Серебряков, швырнув узел за борт. — Упокойся с миром, тварь!

— Обзываться не обязательно, — осудил я его.

Останки шлёпнулись в воду, и по океанической глади пробежали электрические разряды. Мы все стояли у фальшборта, опираясь на перила, и смотрели вниз. Разряды повторились. Океан слегка взволновался. На мгновение вынырнула русалка и, взглянув на нас с неразличимым с такой высоты выражением, погрузилась обратно в воду.

Я повернул голову. Спешащий к нам рыбочеловек замер, будто внезапно задумался о смысле существования. Покачался из стороны в сторону и сиганул за борт.

— Неужели кончено? — спросил Серебряков.

— Похоже на то.

— Светает, — заметила Танька, и мы все подняли головы.

Солнце всходило перед кораблём, и не было больше ни единого проклятого айсберга.

— Всё? — Танька взяла меня за руку. — Теперь мы можем, наконец, просто и романтически отдохнуть, как и собирались?

— Разумеется, — хором ответили мы с Серебряковым.

— И я вам не помешаю?

— Татьяна Фёдоровна, ну что же вы…

— Тань, как у тебя язык поворачивается!

— Ладно, могу ведь и я иногда пошутить. Теперь, Саша, мы идём спать. А когда выспимся, всё будет хорошо, и больше никаких приключений до самого дома.

— Обещаю, даже клянусь, вот только…

— Ну что?

— Тань, сделай мне ещё одно маленькое одолжение.

— Какое?

— Пошли на нос корабля.

— Зачем?

— Просто постоять.

— Саша, это опять, как с каретой⁈

— Ни-ни! Нос — место общественное, я бы не предложил такого.

— Да объясни ж ты, наконец, что всё это значит!

— Ну просто постой, сделав руки вот так! Полюбуемся рассветом. А потом — спать. Честное слово!

— О Господи… Пойдём.

Когда мы проходили мимо рулевой рубки, оттуда высунулся капитан и крикнул:

— Хей! Из ит овер, сэр?

— Абсолютли, — отозвался я. — Мув форвард, плиз! Ви нид фор спид!

— Оу, йес![4]

Капитан скрылся в рубке, и «Король морей» издал басовитый гудок. Махина стала набирать скорость. А мы добрались до носа.

— Вот так?

— Да, руки в стороны.

— Держу…

— Смотри на солнце и улыбайся.

— Я не хочу улыбаться, мне странно!

— И тем не менее ты улыбаешься.

— Ой, да ну тебя!

— Вот-вот, это выражение абсолютного счастья! Задержи его ещё немного!

— Да хоть навечно. Пока ты рядом.

[1] — Эй, кэп! Подмените меня ненадолго?

— Разумеется! Мы почти остановились.

— Держите штурвал. Мне нужно заняться кое-чем поважнее. (англ.

[2] О, спасибо вам огромное! Я так благодарна! Женитесь на мне! (англ.)

[3] Вы мой спаситель! (англ.)

[4] — Эй! Всё закончилось, сэр?

— Абсолютно! Полный вперёд, пожалуйста! Мы жаждем скорости!

— О да! (англ.)

— Ну-с, — сказал Серебряков и двинул ферзя.

Партия входила в решающую стадию. Мы твёрдо условились доиграть этой ночью, дабы освободить следующие ночи для романтического времяпрепровождения. Под «романтическим времяпрепровождением» Таня подразумевала «без Серебрякова». Вадим Игоревич немного обиделся, но понял.

Поскольку теперь вопрос стоял не так остро, я оставил его за доской одного, а сам же, как друг и попросту неравнодушный гражданин, стоял у него за спиной и наблюдал. Татьяна, как супруга неравнодушного гражданина, стояла рядом.

— Саша, помоги ему, он же проиграет!

— Пусть проиграет, он же не ради победы, а ради науки и во имя искусства.

— И всё равно как-то волнительно…

— Понимаешь теперь, да?

— Понимаю, но всё одно не одобряю. Это же сколько времени у чтения съедается…

— И не говори, тихий ужас просто.

Серебряков играл плохо. Сам он этого ещё не понимал, но я с сожалением видел, что всё нехилое преимущество, что мы с ним наиграли к финалу, вот-вот канет в небытие. В этом весь Вадим Игоревич. Одержать убедительную победу в миттельшпиле — тут он царь и бог, но если упрямый соперник доживёт до эндшпиля, тут у Серебрякова опускается решительно всё. Особенно если соперник сохранил хотя бы одного коня.

Индус отвечал неспешно, обдумывая даже очевидные ответы. Его лицо всегда выражало этакое смирение перед бесконечностью времени и безграничностью вселенной.

После минувшей ночи кандидатов осталось всего трое. Помимо Серебрякова — Чен и Готфрид. Хобард, психанув, свою доску выкинул за борт. Наверное, там уже всё было достаточно плохо. Во всяком случае, сегодня он не явился.

Я покачал головой, глядя на доску. Сейчас Серебряков на вскрытом шахе потеряет ферзя… После чего можно будет уже честно сдаваться и не осквернять больше доску наивными потугами свести партию к ничьей. Ну, Серебряков, ну что ж такое! А вот такой человек: видит цель — не видит преград. Беда лишь в том, что преграды-то его прекрасно видят.

Амрит что-то долго думает. Может, поверить не может, что вот-вот выберется из такой задницы? Или просто просчитывает все возможные последствия ходов. Вот ведь какой вдумчивый человек. А Серебряков уже давно бы этот ход сделал и сидел бы, задорно хохоча и оглаживая усы.

Индиец протянул руку к доске.

— Ой, я сейчас умру, — пискнула Танька, прижимаясь ко мне. — Неужели он… Неужели…

Небрежным движением пальцев Амрит уронил своего короля и протянул руку Серебрякову.

Стук дерева по дереву прозвучал как гром среди ясного неба. Танька осыпалась, будто осенняя листва, я еле поймал её. Чен что-то быстро залопотал на китайском. Готфрид хмыкнул. А Вадим Игоревич, привстав, пожал протянутую руку.

— Мне не нужна награда, — сказал он. — Партию я доиграл ради собственного интереса — и только. Жаль, что вы сдались, у вас могли быть шансы.

Пришедшая в себя Танька, услышав это, закрыла лицо рукой. Я был близок к тому, чтобы повторить её жест.