— Да-да, конечно, между нами не должно быть и намёка на недопонимание.
— Так вот, видите ли, бессмертие не представляется мне столь уж великолепной идеей, ради которой стоило бы затрачивать усилия. Человеческая психология, как вам, должно быть, известно, и как, должно быть, подтвердит с удовольствием наш возлюбленный Леонид, очень тесно связана с физиологией. В детстве мы рассуждаем так, в отрочестве — этак, в юношестве реагируем совершенно по третьему, ну а уж когда приходит зрелость… Вы следите за моей мыслью?
— С огромным любопытством.
— Доводилось вам встречать людей, которые застряли в детстве? Жуткое зрелище, хотя в чём-то и умилительное. А взрослые люди, продолжающие вести себя, подобно подросткам? Это уже попросту отвратительно. И совершенно жалкое зрелище представляют собой старики, пытающиеся казаться молодыми мужчинами. Каждому возрасту присуща своя мудрость, своя линия, если можно так сказать. Что же даст бессмертие? Не даст, а отнимет. Отнимет возможность реализовать себя в каждом возрасте, заморозит нас навеки в этом вот… Этом вот. Кем мы с вами станем, Вадим Игоревич? Изгоями, обречёнными смотреть, как угасают, умирают наши друзья и возлюбленные. Старики во всё ещё молодых телах, постепенно пресыщающиеся жизнью и не могущие надеяться на то, что она когда-либо оборвётся. Был один писатель, который говорил, что всё это чушь, и бессмертие — великолепная штука, просто все вокруг глупы, что не разумеют сего, ибо мракобесы и ретрограды. Ну, прочитал я пару книжонок этого, с позволения сказать, автора. И что вы думаете? Натурально: ему бессмертие действительно бы пошло. Дожить до седых волос и кропать такую белиберду — понимаемо и простительно, однако искренне в эту белиберду верить — ну, тут уж извините. Подростковые бредни видел я в его текстах, с наивными мечтами о сверхчеловеческой природе и, разумеется, чтобы все дамы пали к ногам… Таков ли я? Таковы ли вы, Вадим Игоревич? А может, знаете, сложиться и ещё хуже. Что, если бессмертие обернётся вечным старением? Маразм, деменция, выпадающие зубы, гниющее нутро — и всё это на протяжении вечности… Велико искушение, ибо слаб человек и грешен, посему — не соблазняйте вы меня, не хочу я этого искушения.
— Вы, Александр Николаевич, очень всё это хорошо сказали. Я бы и сам с удовольствием под каждым словом подписался. Однако, зная мои обстоятельства…
— Пророчество?
— Оно самое, трижды проклятое проклятие, тяготеющее над моим родом! Не желаю покоряться и мечтаю победить. Здесь не трусость, прошу понять.
— Охотно понимаю. Это желание показать себя хозяином своей жизни.
— И сам бы лучше не сказал. Вы мне поможете?
— Я весьма посредственный игрок…
— Вы скромничаете.
— Ну что ж, я — к вашим услугам.
В поезде Серебряков ехал через три вагона от нас.
В поезде энтузиазм Татьяны дал трещину. Дело в том, что ехать во Владивосток (а именно оттуда отчаливал пароход) нужно было две недели в жаре и духоте самого страшного поезда за всю историю человечества. Сказать по правде, даже у меня едва не протекла крыша. А особенно от осознания, что когда всё интересное закончится, поезд придётся повторить.
— Истинно, истинно говорю вам! — провозгласил я на четвёртый день. — В пословице «где родился — там и пригодился» есть смысл и есть правда великая. Негоже нам, сухопутным людям, родившимся в такой дали от моря, стремиться к нему, мы не обретём там счастья.
Бледная и квёлая Татьяна подняла голову со стола, и её щёки внезапно порозовели.
— Нет, Саша, ты не прав. Если бы ты пригодился там, где родился, я бы тебя не встретила. Мы вовсе бы никогда не познакомились.
— Ну и подумаешь. Встретила бы кого-нибудь иного. Не знаешь — не теряешь.
— Неправда. Я была бы всю жизнь несчастной.
— Это ещё от тебя никуда не ушло.
— Ты не сделаешь меня несчастной.
— Уже делаю. Посмотри, где мы!
Тут в дверь стукнули, потом открыли. Просунулся вялый проводник и с зевком спросил:
— Чаю?
— Нет! — хором ответили мы с Танькой.
— Ишь, какие. Ну ничего, путь впереди длинный. Все чай пьют, и вы будете.
И ушёл.
— Не буду я его чай больше пить, помои какие-то, — проворчала Танька.
— И я не буду. Надо было свой чайник взять, там и то приличнее. И кофейник. И шоколадный фонтан…
Конечно, мы могли послать за всем этим добром Диль. Однако я уже на время отсутствия вручил кофейник — Кунгурцевой, чайник — Леониду, а шоколадный фонтан — Стефании Вознесенской, которая от такого вре́менного подарка пришла в восторг неописуемый.
Через два дня мы послушно пили отвратительный чай, а проводник при встрече глядел на нас высокомерно, как человек, бесконечно знающий жизнь, на глупых юнцов, обломавших крылья из-за собственной спеси и дурости.
— А вы что же не поёте? — спросил тот же самый проводник на восьмой день путешествия.
— Прошу прощения? — буркнул я, нервными движениями размешивая сахар в чае.
— Ну как же. Все поют, что «мимо острова на стрежень…»
— Это оскорбительный стереотип, молодой человек. Мы не будем петь.
— Ишь, какие, петь они не будут. У нас все поют, это неизбежно.
На следующий день призванная от скуки Диль, сидя за столом рядом с Танькой и задумчиво глядя за окно, внезапно тихо затянула:
— Из-за острова на стрежень,
На простор речной волны…
Так же машинально, пребывая в каких-то своих мыслях, ей подпела Танька:
— Выплывают расписные
Стеньки Разина челны…
Я с ужасом смотрел на девушек, я хотел остановить их, прекратить это безумие. Но тут открылась дверь, сунулся проводник и сказал:
— Ну вот, а говорили. Чай будете?
Это был крах, ужас, тотальный распад личности.
— Если бы Дант пережил подобную поездку, он бы не писал про ад, а написал бы про поезд! — прорвало Таньку на тринадцатый день.
— Не написал бы — помер, — возразил я. — Итальянец. Видала ту Италию? За то время, что мы здесь страдаем, её можно ползком проползти. Ему и невдомёк, что такие расстояния бывают. Он бы подумал, что поезд — это уже ад. Этим мы, русские, и сильны. Мы понимаем: что бы с нами ни происходило — это ещё далеко-о-о не ад.
Были, впрочем, и приятные моменты в путешествии. Мы видели тайгу, Байкал, тайгу, ещё тайгу. Попадалась и тайга.
Однажды я, направляясь перекинуться парой слов с Серебряковым, натолкнулся в тамбуре на грустного мужчину в помятом костюме. Мужчина смотрел в окно и вонюче, неприятно курил.
— Тоже в ссылку? — вскинулся он, глядя на меня.
— Нет, в свадебное путешествие.
— Ох, сочувствую… Такой молодой… Ещё можно было бы в ссылку съездить. Еду, вообразите, один, как дурак. Не знаю, удастся ли там с кем-нибудь познакомиться.
— А вас за что?
— Политика…
— Неужели переворот планировали?
— Ни в коем случае, исключительно делал вид. Создаю себе биографию, а заодно собираю материал. Я писатель, знаете ли.
— А я — учитель. Преподаватель в магической академии.
Тут в тамбур вошёл знакомый проводник и, гаденько улыбаясь, сказал:
— А, знакомства в пути заводите? Хорошее, милое дело! В пути все знакомятся. Господин бельё сдавать будет?
— Будет! — рявкнул ссыльный и, зло затоптав сигарету, отправился с проводником дальше.
Я деликатно подождал, пока они не зарулят в купе, чтобы не толкаться в коридорчике.
Добрался до Серебрякова. Тот держался молодцом, уж он-то путешествий не боялся.
— Ну, как вы? — спросил он, очень мне обрадовавшись.
Серебряков один занимал целое купе и, судя по всему, не кис тут совершенно. Организовал себе мини-бар, патефон, какие-то книжки, магнитную шахматную доску, а из-под подушки выглядывало нечто, до боли напоминающее бретельку лифчика.
— Ужасающе, — ответил я, — Татьяна планирует суицид на обратном пути, а во мне совершенно не хватает природного оптимизма, чтобы её разубедить. Вот, решил наведаться к вам, не подскажете ли чего.
— Я вас уверяю, как только доберёмся до места, она обо всех тяготах позабудет.
