И оказался прав. Лишь только мы увидели огромный белоснежный пароход, услышали носящихся над ним чаек, увидели красующуюся на борту английскую надпись «Король морей» — Танька замерла, глаза её округлились, и она сказала:

— Ох…

— Здоровенный, да?

— Не то слово… И это всё для нас⁈

— Ну, там будут и другие люди…

— Саша…

— М?

— Идём скорее, мне не терпится всё осмотреть!

В общем, где-то вот отсюда можно было сказать, что путешествие началось хорошо. Мне нравилось ловить полный восторга взгляд Таньки, нравилось, что восторг этот лишь усиливается, когда она смотрит на меня. Нравились великолепная кухня, изысканное общество, позволяющее себе постепенно некоторую комфортную степень фривольности. Нравилось гулять вечерами по палубе. Нравилось закрываться на ночь в каюте и испытывать кровать на бесконечность…

Но уже в первую ночь мы с Серебряковым познакомились со стюардом Амритом…

В неровном, колеблющемся свете свечей лицо индийца казалось мистической маской. Оно могло бы вселить ужас в слабонервного человека, но слабонервных тут не было. В помещении собрались одни лишь суровые мужчины, готовые идти до конца. Ну и я. Я не был суровым, как-то не дал бог такого качества. И до конца согласен был идти только с оговорками, о которых Серебряков прекрасно знал.

Мы с Серебряковым сидели по одну сторону доски. Стюард Амрит — по другую. Остальные трое ждали своей очереди, пожирая глазами доску с расставленными фигурами. Среди них самым молодым был китаец, которого, кажется, звали Чен. Парню было лет восемнадцать, он говорил только на своём языке, который звучал на наш слух так специфично, что даже полной уверенности в том, как произносится имя парня, у нас не было.

Англичанин Фредерик Хобард представлял собой противоположную сторону жизни. Он был по-настоящему дряхлым, передвигался в коляске, с собой возил баллон и маску, к которой временами припадал. Говорил исключительно на английском, но так натужно и сипло, что понимал я его примерно так же, как Чена. Серебряков, более подкованный в международном общении, уверял, что понимает сносно, и там даже есть некие глубокие смыслы, в его словах.

Немец Готфрид фон Герц представлял собой золотую середину. Лет сорока пяти, подтянутый, обладающий трудноописуемым набором мелочей, выдающих профессионального военного, он, помимо немецкого, бойко говорил на английском и медленно, вдумчиво мог общаться на русском. Оказался большим фанатом русской культуры. Любил поболтать об особенностях отечественной житийной литературы и очень удивлялся, что мы, русские, имеем о ней столь смутное представление.

Все здесь собравшиеся, по тем или иным причинам, хотели бессмертия. Кроме меня. И, возможно, господина Амрита, который уже был бессмертным. И лицо у него было такое, как будто он и вовсе ничего уже не хочет.

Вот Амрит это самое лицо поднял и посмотрел на Серебрякова. Тот расценил это как знак и решительно поставил коня на поле эф-шесть.

— Шах! — громко объявил он и, сложив руки на груди, откинулся на спинку стула.

Амрит медленно опустил голову, оценил положение на доске. Потом взглянул на Серебрякова. Выражение непоколебимого лица сделалось озадаченным. Индиец как будто спрашивал: «Серьёзно?..»

— Шах, — повторил Серебряков с таким лицом, будто играл в покер.

Амрит, пожав плечами, молча забрал ферзём коня.

— А! — дёрнулся вперёд Серебряков. — Э…

— Говорил же, психология эта ваша — сомнительная, — сказал я.

— Можно подумать, вы предложили ход получше! — огрызнулся Вадим Игоревич.

— Не предложил, но рассчитывать на то, что нам сдадут партию в два хода, было не нужно.

— Проклятье! Ну и что же нам теперь делать? По всему, нужно забирать ферзя.

— Так забирайте!

— Нет, тут что-то нечистое…

— Вадим Игоревич! Если вы ферзя не заберёте, у нас и преимущества не будет.

— Клянусь всем святым, он что-то затевает! Вы его лицо видели?

— Вадим Игоревич, довольно психологии! Вы меня привлекли в качестве консультанта — вот я и консультирую. Забирайте ферзя сию же секунду!

— А потом?

— Быстрой победы не получается, будем усугублять преимущество.

— Не люблю я этого…

Да, Серебряков предпочитал тактику блицкрига. Пришёл, увидел, победил. Когда соперник этому противился, Серебряков сперва злился, потом расстраивался и нередко имел обыкновение в конце проиграть даже стопроцентно выигранную позицию. Именно поэтому ему и нужен был я. Я предпочитал, как в известном анекдоте, медленно, спокойно спуститься с холма и… далее по тексту. Работая вместе, мы изобразили какой-то совершенно неисповедимый стиль игры, благодаря которому и сумели в конечном итоге поставить пресловутого индийца в столь тягостное положение, в котором ему пришлось отдавать ферзя за коня.

На трёх остальных досках происходило нечто куда более печальное для соискателей бессмертия. Амрит их давил и давил жестоко. Все начали очень осторожно, зная, что индиец чертовски в своей теме хорош. Все, кроме нас. Мы — ну, я — сперва выпустили вперёд Серебрякова, который дебютировал дерзко и агрессивно, а потом, когда столкнулся с серьёзным отпором, начал активно привлекать меня. Такую вот интересную пару мы с ним представляли. Он мог начать, но не мог кончить, а я, бесконечно ленивый, когда речь заходит о начале какой-либо деятельности, до конца доводить умел, как никто другой. И вот, когда что-то более-менее сложилось, Серебряков затеял паниковать и подтягивать психологию. Пока не напортачил, но я на всякий случай напрягся.

Амрит забрал коня пешкой и напал на слона. Прежде чем я успел слово сказать, Серебряков слопал эту пешку слоном и уставился на индийца налитыми кровью глазами.

— Ну? — взревел он.

Индиец несколько секунд смотрел на доску, потом пожал плечами и перешёл к следующей. Серебряков лишь чудом удержал поток возмущений. Но таковы были правила с самого начала. Играем до тех пор, пока одной из сторон не понадобится как следует подумать. Чаще всего такой стороной были мы, соискатели. Но вот пришла пора задуматься Амриту. Значит, до следующей ночи.

— Это невыносимо, я так скончаюсь от одного лишь нервного напряжения, — пожаловался Серебряков, нехотя наблюдая за ситуацией на доске Чена. Там всё было вовсе грустно. Китаец медленно погибал без малейших надежд, и это было очевидно всем, кроме него. Возможно, он ещё надеялся свести всё тем или иным манером к ничьей и получить половину бессмертия… Впрочем, что даст ничья — никто не знал, это не оговаривалось. Я склонялся к мысли, что не даст ничего.

Амрит сделал ход, Чен глубоко задумался, и индиец перешёл к следующей доске. Серебряков, которого нисколько не интересовал старик Хобард, достал свою магнитную доску и внёс на неё соответствующие изменения. Индийцу доски для «домашней работы» не требовались, он обладал какой-то феноменальной памятью. Изначально соискателей было пятеро, но один как-то исхитрился украсть у Амрита малозначимую пешку. Не то проверить хотел, не то чуточку ослабить позицию соперника. Результат был простым: Амрит молча перестал с ним играть. Гражданин попытался качать права, но качать их было некуда. Деятельность сия была, как колхоз, делом добровольным и обществом по защите прав потребителей не регулировалась. Да и все мы видели, что пешку он украл, когда Амрит не смотрел. Так что призывать нас в свидетели против индийца было бы как-то странно.

Мы тихонько удалились из клуба настольных игр, вышли на палубу подышать воздухом.

— Фух! Руки дрожат, — пожаловался Серебряков. — А как у вас?

— Превосходно, ничего не дрожит.

— Я имею в виду, с Татьяной. Мне невероятно совестно, что я вчера сделался свидетелем…

— Всё улажено. И теперь, пожалуй, всё даже проще, когда Татьяна понимает, куда я ухожу. А то выдумала какую-то американку…

— Американка существует, и если бы вы, господин Соровский, не были так жесточайше и безбожно влюблены в свою молодую супругу, то тоже бы заметили взгляды, которые сия особа на вас бросает. Это плотоядные взгляды тигрицы, которая ощущает, что ей не так долго осталось охотиться. Степень опасности я бы назвал невероятно высокой. Эта женщина скоро будет готова решительно на всё.