Амрит покорно склонил голову, признавая непререкаемый авторитет белого человека на мировой арене. Потом посмотрел на других соперников. Те, в сомнении окинув взорами свои позиции, поднялись и пошли к выходу. Серебряков повернулся ко мне.

— Идёмте, Александр Николаевич? Всё кончилось.

— Вы идите, — сказал я. — Встретимся в ресторане, отметим.

Серебряков сделался недоумевающим, но спорить не стал. Когда все ушли, я усадил на скамью Татьяну, сел рядом и, уставившись в глаза непоколебимого индуса, спросил:

— Вай?

— Я сдался не ему, а вам, Александр Николаевич, — на чистейшем русском сказал индиец. — Мог бы победить, но это была бы нечестная победа… в моём понимании. Если бы за доской остались вы, у меня не было бы ни единого шанса.

Я помолчал, переваривая услышанное. И ляпнул то, что пришло в голову:

— Так себе вы играете.

— Так скажет любой о сопернике, чьи цели ему скучны.

— Я понятия не имею, какие у вас цели.

— Прекрасно понимаете. Я похищаю годы жизни у тех, с кем играю. Мистер Хобард сходится со мной уже раз тридцатый… У него я забрал тридцать лет. Поэтому в свои пятьдесят он так скверно выглядит. А вашему другу повезло. Он не потерял ни года. Да. Ему очень повезло с другом.

— И-и-и что теперь?

— Ваш выбор. Вы можете стать мною.

— Индийцем Амритом?

— Бессмертным, забирающим годы жизни за каждую выигранную партию. Условие одно: победитель имеет право затребовать того же самого. И вы передадите ему дар.

— Так вы что же — устали?

— Можно сказать и так… Я живу очень давно. Познал жизнь от и до. Теперь мне любопытно постигнуть другую сторону. Меня невозможно обыграть, Александр Николаевич. В конце концов, я придумал эту игру и веками смотрел, как она упрощается, изменяется… Не могу сказать, что окончательный вариант мне кажется лучшим, но — что есть, то есть. Я сам выбираю, кому проиграть. И сегодня ночью я выбрал вас. Решайтесь. Я вижу насквозь вашу душу и слышу доводы вашего рассудка. Что жизнь человеческая? Мгновение. Вспышка и вечность небытия. А всё, что остаётся — следы на стекле, оживающие, когда кто-то на него подышит, и исчезающие вовсе, стоит пройтись по стеклу мыльной тряпкой. И вот, стекло снова прозрачно, как будто вас никогда и не было. Вам же даётся возможность остаться. Сделаться тем, кто глядит сквозь стекло и бесконечно наслаждается игрой возникающих на нём узоров.

Танька, дрожа, держала меня за локоть. Молчала, не зная, что посоветовать. И я сам колебался, глядя во внимательные чёрные глаза. Сомнения и соблазны бушевали в моей душе. Но я заставил себя сказать:

— Нет.

— Почему же?

— Потому что когда речь заходит о жизни, главное — это не количество, а качество. Потому что я хочу думать о жизни, а не о том, где найти очередного лапсердака, чтобы сыграть с ним партию. Ну и потому, наконец, что я не смогу спокойно спать по ночам, зная, что сокращаю чьи-то жизни. Просто нет, и всё. Спасибо за игру и за предложение. До свидания. Нам пора жить. У нас, знаете ли, романтическое путешествие. Поэтому сейчас мы пойдём в ресторан и вкусно поужинаем, а потом будем танцевать, пока оркестранты не попадают от усталости. После чего отправимся в свою каюту и запрём двери.

— Я вас понял, Александр Николаевич, можете дальше не рассказывать. — Амрит встал, улыбаясь, и мы с Танькой тоже поднялись. — Ждал этого ответа. Боялся его — и ждал. Что ж, вы сделали мудрый выбор. В честь этого, в благодарность за это я хочу подарить вам одну мелочь.

— Как-то, например?

— Сколько вам лет?

— Двадцать… девять. Будет. Осенью.

— В то время как вашей супруге вот-вот исполнится двадцать. Я вижу, как вас тревожит эта разница. Что ж, пусть исполняется двадцать девять осенью, и пусть об этом знают все. Но только мы трое будем знать, что этой ночью вы, Александр Николаевич, сделались на год моложе. Пугающая вас бездна сделалась немного меньше. А бездна, пугающая всех людей, сделалась чуточку дальше. И пусть вас не гложет совесть, вы ни у кого ничего не отняли. Этот год — мой собственный, на него я только что постарел. Таков мой вам крохотный подарок. Идите, Александр Николаевич, и проживите лучшую жизнь из всех возможных.

Я моргнул. В лицо подул прохладный ночной ветер.

— Как мы тут очутились? — пролепетала Таня.

Мы стояли на палубе «Короля морей». Одни. Смотрели друг на друга. Что это было? Внезапное перемещение в пространстве? Провал в памяти? Что-то ещё?

— Ты правда чувствуешь себя на год моложе?

— Не знаю. Я особой разницы за этот год не заметил.

— Саша, это ведь здорово!

— Ну-у-у… наверное, да…

— Не «наверное», а очень, очень здорово!

Танька обняла меня, прижав к бокам обе руки, прильнула щекой к груди.

— И не вздумай никогда умирать!

— Я подумаю…

— Саша, фр!

— Ну, фр так фр. Ужинать-то идём? Пока там наш гроссмейстер всё не сожрал на радостях.

Остаток круиза прошёл без приключений, но не без загадок. Первая загадка обнаружилась той же ночью, когда Серебряков одержал свою сомнительную победу над Амритом. Мы с Танькой, наевшись, натанцевавшись и вдосталь напитавшись романтикой, вернулись в свою каюту, о чём-то вполголоса переговариваясь, открыли дверь, вошли и замерли.

Несколько секунд ни я, ни Танька не могли сказать ни слова. Рыжая отмерла первой. Указав на кровать театральным жестом, она провозгласила:

— Ну вот! Я же говорила! Я знала, что этим всё закончится!

— Это… Я не виноват! Наверное… Леди, вот зе хелл ю, а дуин хиа?[1]

На аккуратно заправленной кровати, прямо поверх покрывала лежала, свернувшись калачиком, обнажённая девушка лет этак двадцать-плюс, на мой искушённый взгляд.

Услышав голоса, она проснулась и подняла голову, посмотрела на нас. Судя по взгляду, сама с трудом понимала, кто она, где она и что за силы правят миром. Однако её замешательство дало мне время, чтобы опознать лицо. И я сказал:

— Ой, бл-л-л… Прошу прощения, разрешите, я вас пощупаю.

— Саша, ты обезумел⁈ Я стою здесь!

— Тебя я потом пощупаю иным образом.

— Это… Это уже я вообще не знаю, что такое.

— Ты её не узнала?

— Нет!

— Зря. Я вот узнал.

У девушки был ровный пульс, который ускорялся по мере того, как она просыпалась.

— Где я? — прошептала она, когда я отнял руку от её запястья. — П-почему?

— Видимо, вам, сударыня, надоело быть владычицей морскою.

— Это что, та самая русалка⁈

— Да, только она уже не русалка. Посмотри на ноги.

— Не собираюсь я смотреть на её ноги! И ты не смотри.

— Я-то не смотрю. Дам ей твой халат…

— Ну вот! Ну вот, опять! Я знала!

— Пойду к Серебрякову…

— И об этом тоже знала!

— Ты, Таня, у меня вообще очень умная и знающая. Мне до тебя далеко на самом деле, хотя ещё несколько недель назад я официально был твоим учителем.

Серебряков уже фактически переоделся ко сну, когда я постучал в его дверь.

— Что случилось? — встретил он меня настороженно.

— Идёмте…

— Да поведайте же, что произошло!

— Ну, там…

В каюте Серебряков увидел надувшуюся Таньку и сидящую на постели в халате русалку. Тут же перекрестился и вытащил из кармана пижамы револьвер.

— Вы с ним спите, что ли? — удивился я.

— Нет, просто взял, когда вы пришли. Что она здесь делает? Разве она не должна была сдо… умереть?

— Как видно, нет, — буркнула Танька. — Вместо этого она расколдовалась. Теперь снова человек.

— А… Эм… Вы только не подумайте… Но недоумеваю: а при чём тут я?

— А при чём тут мы, в конце-то концов⁈ — сверкнула глазами моя супруга. — Нам вот этого всего точно не надо! У нас и так всё хорошо. А если ваш предок сделал такую мерзость, то, быть может, вы захотите как-то правильно поступить, я не знаю…

Совсем обалдевший Серебряков подошёл к девушке и пощупал пульс. Пульс — был.

— Вы похожи на Иоанна Серебрякова, — прошептала русалка, глядя ему в глаза. — Очень похожее лицо… Только нет той жестокости.