Хватит с меня этого балагана.

Я подошёл к ней, взял за руку и негромко произнёс:

— Пойдём.

Ярослава удивлённо посмотрела на меня, но не стала спорить. Мы прошли через зал к стеклянным дверям, ведущим на балкон, и вышли в прохладу майского вечера.

Москва лежала внизу — море огней, перемежающихся тёмными провалами садов и площадей. Купола соборов отражали лунный свет, а где-то вдалеке слышался колокольный звон.

— Что-то случилось? — спросила Ярослава.

Я повернулся к ней. В полумраке балкона её глаза казались почти чёрными, и шрам на левой брови выделялся бледной полоской.

— Устал от этого парада невест, — признался я. — Каждый второй пытается всучить мне свою дочь или племянницу.

— Бедный князь, — Ярослава фыркнула. — Такие мучительные страдания.

— Есть способ это прекратить.

Она ждала, не перебивая, и в её взгляде я видел настороженность, смешанную с надеждой.

Я достал из кармана небольшую коробочку, обитую тёмным бархатом. Помолвочное кольцо с сапфиром — камнем цвета её глаз — лежало внутри, поблёскивая в лунном свете.

Кольцо я купил ещё во Владимире, у ювелира Штольца — лучшего мастера в княжестве, но всё ждал подходящего момента. Сначала мешали выборы, потом коронация, потом поход на Гаврилов Посад, затем дорога в Москву. Теперь, глядя на Ярославу в лунном свете, я понял: лучшего момента не будет.

Само по себе дарение невесте кольца с камнем было поздним заимствованным обычаем в Содружестве, пришедшим с запада лет двести назад, но прижившимся среди знати. А вот вставание на колено так и не укоренилось — этот западноевропейский рыцарский жест здесь выглядел бы театрально и даже комично.

— Ярослава, — произнёс я, глядя ей в глаза, — я люблю тебя. И хочу, чтобы ты стала моей женой.

Она замерла. На её лице промелькнула целая гамма эмоций — удивление, неверие, радость.

— Прохор…

Она молчала так долго, что я успел испытать мгновение сомнения. Потом княжна протянула руку и тихо сказала:

— Да. Сто раз — да!

Я надел кольцо на её палец. Сапфир сверкнул, словно поймав отблеск луны.

Она потянулась ко мне, и наши губы встретились в поцелуе — долгом, глубоком, таком, после которого слова становятся лишними.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, Ярослава прижалась лбом к моей груди и прошептала:

— Спасибо.

Я обнял её, вдыхая запах её волос — что-то цветочное, смешанное с привычным ароматом пороха.

— Пора заканчивать этот балаган с невестами, — сказал я. — Раз и навсегда.

Она подняла на меня взгляд, в котором плясали искорки веселья.

— И как ты собираешься это сделать?

— В своём стиле.

Мы вернулись в зал. Я подал знак оркестру, и музыка стихла. Сотни глаз обратились к нам — любопытных, настороженных, расчётливых.

— Дамы и господа! — мой голос разнёсся по залу, усиленный лёгким магическим импульсом. — Прошу внимания.

Шёпот утих. Даже слуги замерли с подносами в руках.

— Я благодарю всех, кто сегодня предлагал мне руку своих дочерей и родственниц. Ваше доверие — честь для меня, но я должен положить конец этим предложениям, потому что моё сердце уже отдано.

Я взял Ярославу за руку и поднял её ладонь так, чтобы все увидели кольцо на её пальце.

— Княжна Ярослава Фёдоровна Засекина согласилась стать моей женой. Мы помолвлены.

Мгновение тишины — а потом зал взорвался.

Князь Оболенский первым захлопал в ладоши, и его примеру последовали другие союзники. Голицын кивнул с одобрительной улыбкой. Варвара Разумовская подняла бокал в молчаливом тосте. Полина Белозёрова, стоявшая рядом с Тимуром, улыбалась — искренне, от всего сердца, и я был благодарен ей за эту искренность.

Другие молчали. Я видел, как побледнел Шереметьев, стоявший у дальней стены, — он всё-таки не уехал из Москвы. Его лицо окаменело, а в глазах полыхнула ненависть. Для него эта помолвка была не просто личным оскорблением — это было политическое заявление. Теперь Ярослава официально числилась моей невестой, а значит, имела доступ к ресурсам Владимирского княжества. У неё появились реальные возможности бороться за престол своих предков.

Щербатов рядом с ним криво усмехнулся и что-то прошептал узурпатору на ухо.

Пусть шепчутся. Пусть строят планы. Я слишком хорошо знал, что впереди нас ждёт война — не одна, а много. Но сегодня, в этот момент, глядя на Ярославу, которая стояла рядом со мной с высоко поднятой головой, я чувствовал то, что редко позволял себе чувствовать.

Счастье.

Василиса стояла у колонны, наблюдая за разворачивающейся сценой в центре зала. Прохор держал руку Ярославы, поднятую так, чтобы все видели кольцо на её пальце, и что-то говорил — слова тонули в гуле реакций, но смысл был ясен без слов.

Помолвка.

Княжна смотрела на них — на то, как владимирский князь склонился к рыжеволосой воительнице, на то, как та улыбалась ему в ответ, на их переплетённые пальцы — и ждала боли. Ждала знакомого укола ревности, который преследовал её месяцами, с того самого момента, когда она впервые увидела, как Прохор смотрит на Засекину.

Боль не пришла.

Вместо неё пришло что-то неожиданное — лёгкость. Словно невидимые цепи, которые она сама на себя надела, вдруг рассыпались в прах. Василиса глубоко вздохнула и поняла, что улыбается.

Они были правильной парой. Два воина, два упрямца, два человека, закалённых потерями и не сломленных ими. Прохор смотрел на Ярославу так, как никогда не смотрел на Василису — не с нежной снисходительностью старшего брата, а с восхищением равного. И Засекина отвечала ему тем же — не благодарностью спасённой, а любовью женщины, нашедшей свою половину.

А она, Василиса Голицына, была наконец свободна. Свободна от безнадёжной влюблённости, от бесконечного сравнения себя с другими женщинами в его окружении, от ощущения, что она всегда будет лишь глупышкой, которую нужно защищать. Теперь она могла искать своё счастье, не оглядываясь на человека, который никогда не смог бы дать ей то, чего она хотела.

— Княжна, — раздался голос за её плечом, с характерным северным акцентом.

Василиса обернулась и встретила светло-серые глаза Сигурда Эрикссона. Шведский кронпринц выглядел румянее обычного — лишь рука на перевязи напоминала о ране, полученной несколько дней назад. На скуластом лице с побелевшим шрамом играла лёгкая улыбка.

— Теперь, когда все недоразумения разрешены, — произнёс он, — могу я просить вас на танец?

Василиса приподняла бровь, бросив выразительный взгляд на его перевязанное плечо.

— Вы ещё ранены.

— Танец не требует такой же активности, как драка, — Сигурд чуть склонил голову набок. — Надеюсь.

Несмотря на себя, княжна почувствовала, как губы дрогнули в улыбке. Что-то в этом высоком блондине с мозолистыми ладонями воина и простой манерой держаться неизменно вызывало у неё отклик — тот же самый, что она когда-то испытывала к Прохору, но другой, более мягкий и спокойный.

— Давайте перейдём на «ты», — сказала она.

Лицо Сигурда озарилось искренней радостью.

— С удовольствием.

Василиса взяла его здоровую руку, и они двинулись к танцевальной площадке. Оркестр как раз заиграл что-то медленное, мелодичное — словно нарочно для раненого кавалера.

Танцевать с Сигурдом оказалось удивительно легко. Он вёл уверенно, несмотря на травму, и двигался с той природной грацией, которая отличает воинов, привыкших владеть своим телом. Его здоровая рука лежала на её талии бережно, но твёрдо, а светло-серые глаза не отрывались от её лица.

— Ты хорошо танцуешь, — заметила Василиса. — Для человека с одной рукой.

— В детстве меня заставляли часами разучивать придворные танцы, чтоб в будущем я не ударил в грязь лицом — Сигурд усмехнулся. — Я ненавидел это. Предпочитал тренироваться с секирой. Но сейчас благодарен учителям.

Когда музыка стихла, он не отпустил её руку, а мягко повёл в сторону стеклянных дверей, ведущих в сад.