Андрей усаживает меня на диван, а потом легонько толкает в плечо, чтобы я легла на бок.

— Руку под голову! Грудь поправь! — рявкает он и берёт с одного из стеллажей фотоаппарат, чуть присаживается на корточки и делает первый снимок с резким щелчком затвора.

— Лицо расслабь! Улыбайся! — снова приказ.

— Леня, убери мощность в половину! — кричит фотограф помощнику, и резкий свет становится более тусклым, мягким, обволакивающим.

— Тебе идёт чёрный, ты блондинка, платье красное, чёрный. Лёня, свет только на лицо и декольте, больше ничего в кадр не берём! — скомандовал Андрей, и его помощник быстро перестроил софт бокс, создав узкий, почти театральный луч света в полутьме студии.

Я попала под каток. Меня вертели, крутили, заставляли принимать неестественные позы, на меня кричали и рявкали так громко и властно, что от резких звуков временами закладывало уши. Кажется, даже воздух в студии боялся этого Фирсова.

— Это всё фуфло, сюда иди, — Фирсов, недовольно цокнув языком, тащит меня за руку из уютной «лав стори» зоны в другую, где царила атмосфера интимности с той самой кроватью на колёсиках. — Встань в самый угол и посмотри на меня из темноты.

Я послушно зашла в угол, где сходились чёрный бархатный фон и стена, и повернула лицо к объективу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он сделал пару снимков с характерными щелчками и сразу же посмотрел на дисплей, скривив губы.

— Я же говорю чёрный, а ты упираешься, — отчитывает меня мастер, хотя я не сказала ни слова в своё оправдание. — Сейчас мы сделаем тебе фотографии, от которых мужики слюной истекут. Снимай платье.

— Снимать? — переспросила я шёпотом, чувствуя, как по телу пробежали мурашки.

— Быстро! Тут никого нет. Быстро и в темпе вальса, — его голос звучал уже не как приказ, а как вызов.

— Но я...

— Смотри сюда, Марго, — он подошёл так близко, что я увидела усталые морщинки вокруг его глаз. — Ты либо уйдёшь с хреновыми фотографиями, потому что мягкое и уютное для такого платья не подходит, а другого платья у меня для тебя нет. У тебя не Элька, размерчик. Или ты слушаешься меня, и мы делаем бомбические фото, подчеркивая твои прелести. Живот будешь втягивать на максимум. Поняла?

Я молча кивнула, сжимая пальцы.

— Мне твои сиськи не упёрлись, я их каждый день вижу, — выдыхает он после моего молчания, и его пальцы, быстрые и профессиональные, находят молнию сбоку. Он расстёгивает моё платье и тянет ткань вниз.

Освещение было полутьмой, мягкий рассеянный свет от красного неона выключили и остался только один софт бокс, создавая интимную атмосферу. Я стояла в пол-оборота, инстинктивно прикрывая обнажённую грудь скрещенными руками.

— Лицо! — крикнул Андрей, отрываясь от видоискателя. — Лицо должно быть либо возбуждённое, игривое, как будто ты сейчас кончишь, либо строгое, как будто ты приказываешь, и мужчина кончает. Дай мне эмоцию. Ты дерзкая или мягкая?!

Я и сама не знала ответ на этот вопрос. Во мне боролись стыд, возбуждение от этой игры и желание соответствовать.

За следующий час, который пролетел как одна вспышка, я узнала о своей внешности и возможностях своего тела всё: как надо втягивать живот, чтобы создать иллюзию талии, куда девать руки, чтобы это выглядело естественно и соблазнительно, как улыбаться правильно, не показывая дёсны, как выпячивать попку назад, чтобы подчеркнуть изгиб, и что мои ореолы и соски, по мнению мастера, были «слишком выразительными», поэтому нужно было чуть приглушать свет, чтобы они не так сильно бросались в глаза и не «съедали» всё внимание.

Когда я наконец застегнула своё платье, чувствуя себя выжатой как лимон, меня практически вытолкнули из зоны съёмки, и команда тут же занялась новым клиентом — девушкой в спортивном костюме, которая уже ждала у реквизита. Реклама какого-то спортивного батончика со злаками.

У девушки-администратора, в полуобморочном состоянии я оставила свою почту для получения фотографий, с трудом вводя буквы на экране её планшета.

Я не знала, что там в итоге получилось, но странным образом мне уже не было стыдно. Когда тебе час подряд кричат, не оставляя времени на рефлексию: «Грудь вперёд! Прижмись к стене всем телом! Покажи сосок из-под руки! Смотри на меня, а не в пол! Да не так смотри, смотри, как кошка на птицу! Соблазняй меня, чёрт возьми!» — то ты просто механически исполняешь и перестаёшь думать о правильности или приличиях. Ты становишься инструментом в руках ремесленника.

На мой робкий, запоздалый вопрос, не увидят ли посторонние мои откровенные фотографии, администратор, не отрываясь от монитора, сказала монотонным, заученным голосом: «Все фотографии обнажённых натурщиц никогда не выходили дальше этой студии. После отправки клиенту всё удаляется с наших носителей. Конфиденциальность — наш принцип».

Двоякое, противоречивое чувство поселилось у меня в груди: с одной стороны, я с грустью понимала, что не получу тех самых милых, нежных фотографий для соцсетей, о которых мечтала, с другой — где-то в глубине теплилась надежда, что эта жёсткая, почти хирургическая фотосессия действительно поможет мне по-новому, без жалости, оценить себя как женщину. После болезненного разрыва отношений, особенно когда они произошли не по твоей воле, тяжело понять, что в тебе не так, что стало причиной. Моя фигура была далека от идеала, очень далека. Скорее всего, именно это — все складочки, целлюлит, несовершенства и будут беспощадно запечатлены на снимках. Да, в какой-то момент, под гипнотическим воздействием команд и вспышек, я почти поверила, что я дикая, уверенная в себе львица, и пыталась изображать из себя нечто дерзкое и сексуальное, но вряд ли это получилось правдоподобно. Фирсов не показал мне ни одного кадра, ни единой фотографии для одобрения. Значит, я по-прежнему полная девушка, не вышедшая замуж в тридцать лет.

На парковке, куда я вышла, подёргивая плечами от нервоза, большой чёрной машины уже не было, и слава богу. Вдруг те двое «мордоворотов» решили бы меня подкараулить — в моём нынешнем состоянии я была лёгкой добычей.

Я вызвала такси через приложение и, забившись на заднее сиденье обычной иномарки, за полчаса пути постепенно успокоилась. Это всего лишь фотографии, повторяла я себе, глядя на мелькающие витрины и дома. Не понравится — удалю, и даже думать об этом не буду.

— Тимур Алиевич, пришли фотографии, — сообщает секретарша Лидия Абрамовна, заходя в мой просторный, строгий кабинет с панорамными окнами, за которыми открывался вид на главную площадь города. Она несла планшет с тонким чехлом и говорила с интересной, чуть лукавой интонацией. — Хотите посмотреть?

— Надо выбрать одну-две для рекламной кампании, торговать лицом придется, сейчас такое время... — произношу я, отрываясь от отчётов, и смотрю на планшет, который Лидия держит в руках.

— Вот эта ничего, только вы не улыбаетесь, — сетует женщина, показывая на экран, где я был запечатлён в своём обычном, слегка отстранённом состоянии.

— Почему я должен улыбаться? Я торгую бетоном и металлическими сваями для строительства, — возражаю я, разминая затекшую шею.

— Люди любят, когда им улыбаются, — настойчиво перелистывает она фотографии своим ухоженным пальцем с неброским маникюром. — А у вас одно выражение лица на все случаи жизни.

— Нормальное лицо, — спорю с ней, хотя сам знаю, что выражение у меня чаще всего такое, будто я вечно чем-то недоволен. Это от природы. Заводские настройки.

— Ну, вы начальник, вам виднее, — сдаётся Лидия. Она оставляет планшет в моих руках и стоит, скрестив руки на груди под строгим пиджаком, явно ожидая моего решения. Листаю свои деловые портреты, снятые на нейтральном фоне, и вдруг натыкаюсь на чужую, неожиданную фотографию.

— Это что такое? — спрашиваю у секретарши, показывая на снимок той самой незнакомки с светлыми волосами, которая тогда в студии так отчаянно просила о помощи.