Эту историю знает мое поколение; сомневаюсь, что ее услышит следующее поколение – дети аэрокосмических инженеров. Кто им расскажет? Их бабушки живут в Скарсдейле, на другом краю континента, а двоюродных бабушек они вовсе не знают. «Старый» Сакраменто будет для них чем-то красочным, о чем они читали в журнале «Сансет». Они, надо думать, будут уверены, что до появления новой застройки ничего и не было, что на Эмбаркадеро, у реки, среди занятных магазинчиков и баров на месте бывших пожарных станций, до сих пор жив дух былого Сакраменто. Они никогда не узнают, что в дни уютной старины это место называлось Фронт-стрит (город, в конце концов, основали вовсе не испанцы) и служило пристанищем отщепенцам, миссионерам и наемным сборщикам урожая, что напивались здесь субботними вечерами: МИССИЯ БЛАГОЙ ЖИЗНИ ВО ХРИСТЕ, ИИСУС НАШ СПАСИТЕЛЬ, 25 ЦЕНТОВ/НОЧЬ, ИНФОРМАЦИЯ ОБ УРОЖАЕ. Следующее поколение утратит реальное прошлое, обретет вновь созданное и никогда не узнает, почему на окраине города на ранчо в шесть или семь акров стоит одинокий трейлер.

Однако, возможно, я слишком самонадеянно считаю, что эти новые люди что-то теряют. Возможно, если подумать, это история не о Сакраменто, а о том, что мы теряем, об обещаниях, которые нарушаем с возрастом. Возможно, я, сама того не зная, просто вжилась в роль Маргарет из старого стихотворения:

Я слишком долго страдала от усталости, слишком часто нарывалась на ссоры, боялась мигрени, неудач и того, что дни становятся всё короче, и потому меня, строптивое тридцатиоднолетнее дитя, отправили на Гавайи, где не бывает зимы и неудач, а средний возраст – двадцать три года. Я могла бы стать новым человеком там, среди страховых агентов, приехавших в поощрительный отпуск, на который компании тратят по миллиону долларов в год, парамасонов-шрайнеров и разведенок из Сан-Франциско, расточительных секретарш и девушек в крошечных бикини, юношей в поисках идеальной волны, детей, освоивших азы экономики беспечности: один доллар сразу, по два с половиной в неделю потом, и вот у тебя уже собственная «Хонда» или доска для серфинга, а дальше можно и не платить; детей, которым никто не говорил, в отличие от меня, что светлым отрокам в кудрях, как и трубочистам, дóлжно обратиться в прах. Мне предстояло лежать под тем же солнцем, которое помогало Дорис Дьюк и Генри Кайзеру сохранять вечную надежду. Мне предстояло изображать из себя кого-то, кто потягивает ледяные дайкири и носит цветы в волосах, будто последних десяти лет просто не было. Я должна была своими глазами убедиться, что в конце пути не топь Уныния, а алмазные вершины.

И вот, недоверчивый визитер, я отправилась на Гавайи. Я не считаю, что истории, рассказанные очаровательными ручками гавайских танцовщиц, заслуживают тщательного изучения. Мне ни разу не довелось услышать ни единого слова на гавайском, включая «алоха» (и в особенности «алоха»), которое вполне точно отражало всё, что я имею сказать. Удивляться не хватает сил, а совесть не позволяет мне пересказывать вам скучные сценки с туристами со Среднего Запада в рубашках из сувенирных лавок или путешествующими вдовами в ярких платьях муу-муу и искусственных жемчугах, зарисовки о хула-шоу «Кодака», о воскресных вечеринках луау или о Школьной учительнице и Юном серфере. Теперь, когда вам стало понятно, что никаких теплых чувств к этому райскому месту, настоящему или искусственному, я не испытываю, мне будет сложно объяснить, чем оно меня тронуло, опечалило, взволновало, чем взбудоражило воображение и что останется в моей памяти, когда забудется запах пикаке и ананаса и шум ветра в кронах пальм.

Я выросла в Калифорнии и, возможно, поэтому Гавайи занимали значительное место в моих фантазиях. Ребенком я сидела на калифорнийском пляже и воображала, что, прищурившись, могу разглядеть острова – мерцание на фоне закатного солнца, мимолетный проблеск, едва заметный дефект картинки. В моих фантазиях была любопытная нестыковка: я не имела ни малейшего представления о том, как выглядят Гавайи на самом деле, в моем детском сознании существовали три далеких образа, между которыми не было никакой связи.

Первые Гавайи мне показали 7 декабря 1941 года в географическом атласе. Разноцветные булавки на карте означали, что идет война, что отцу придется уехать, что Рождество мы будем отмечать на чемоданах в снятом для этого номере недалеко от базы военно-воздушных сил и ничто никогда уже не будет как прежде. Затем, когда война кончилась, появились другие Гавайи: земля изобилия, которая смотрела на меня с фотографии в газете, где хорошо откормленные дилеры «Линкольн-Меркьюри» наслаждались бездельем у традиционного каноэ на пляже отеля «Роял» или спускались всей семьей с борта «Лерлайна». Это были Гавайи, где мои родственники постарше проводили зимние каникулы, учились кататься на серфборде (именно так это называли в те простые времена, и занимались этим исключительно на Гавайях), где крестные матери восстанавливали здоровье и благодушие и учили слова песни «Моя маленькая лачуга в Кеалакекуа на Гавайях». Не сосчитать, сколько ночей я провела без сна, слушая, как внизу поют эту песню, но точно знаю, что Гавайи, о которых в ней пелось, были совсем не те, что Гавайи 7 декабря 1941 года.

Кроме того, на фоне всегда присутствовали третьи Гавайи, место, которое было никак не связано ни с войной, ни с отдыхающими крестными. Только с прошлым, с потерей. Последним из моих прямых родственников на Гавайях жил мой прапрадедушка, который отправился туда молодым миссионером в 1842 году и, насколько мне дали понять, с тех пор жизнь на Островах, как называют Гавайи на Западном побережье, становится только хуже. Моя тетя вышла замуж за мужчину из семьи, которая поколениями жила на Островах, но и они больше не ездили туда даже в гости. «Со времен мистера Кайзера ни ногой», – говорили они, как будто постройка отеля «Гавайан виллидж» на осушенной земле в зоне прилива близ Форта-де-Рюсси одним поворотом строительного крана уничтожила их детство, детство их родителей, навсегда сгубила вишневый сад, где каждый вечер в легком мареве памяти накрывался стол на сорок восемь человек на случай, если кто-нибудь зайдет в гости; будто Генри Кайзер лично отправил их в Калифорнию доживать свои дни в изгнании среди одних лишь символов прошлого, курительных трубок и резных стульев, столового серебра на сорок восемь персон, бриллиантов, которые принадлежали королеве Лилиуокалани, и тяжелого постельного белья – напоминаний о долгих золотистых днях, канувших в лету.

Конечно, повзрослев, я поняла, что имя Генри Кайзера несет больше символического значения, чем реального веса, но и тогда я промахнулась, вообразив, что всему виной быстро растущее количество отелей и дешевые стодолларовые рейсы, что именно они нарушали старый порядок, обесценивали образ Гавайев из моего первого воспоминания – Гавайев, которые означали войну, нелепую историческую случайность, которой нет места ни в нежной идиллии, какой видится прошлое, ни в исступленных похвалах недорогому отдыху, какие, по-видимому, олицетворяют настоящее. Так у меня сложилось совершенно превратное представление о Гавайях, ведь если и есть в Гонолулу особое настроение, аура, которая придает огням лихорадочный блеск и окрашивает розовые катамараны пронзительной абсурдностью, которая будоражит воображение не в пример прочим райским местечкам, то это, вне всякого сомнения, аура войны.

Конечно, всё начинается с наших воспоминаний.

Гавайи – это наш Гибралтар, наше побережье Ла-Манша. Пилоты, чье зрение обострено круглогодичной ясностью тихоокеанской погоды, легко обеспечат наблюдение за радиусом вод, в центре которого расположены Гавайские острова. По мнению экспертов, боевая готовность Гавайев исключает возможность внезапного нападения со стороны Азии. Пока военно-морская база Перл-Харбор близ Гонолулу под нашим контролем, военные корабли и подводные лодки США могут спокойно выполнять миссии вне Тихого океана. Перл-Харбор – одна из величайших, если не величайшая морская крепость в мире. Она обеспечена обильными запасами топлива и продовольствия, снабжена отлично оборудованными госпиталями, в которых смогут залатать любые раны, нанесенные сталью. Это единственное надежное убежище для кораблей и людей на просторах Тихого океана, – писал Джон Вандеркук для «Вог» 1 января 1941 года.