Почему нам так нравятся эти истории? Почему мы снова и снова пересказываем их друг другу? Почему мы сделали национального героя из полной противоположности наших традиционных героев, из этого параноидального миллионера с Запада, за которым тянется шлейф легенд об отчаянии, власти и белых кроссовках? С другой стороны, мы всегда искали таких героев. Персонажи и истории завоевывают нашу любовь не потому, что им присущи какие-то достоинства, но потому, что они отражают нечто прочно в нас засевшее, нечто, что мы не способны в себе признать. Босой Джо Джексон, Уоррен Гамалиел Хардинг – Титаник: крушение непотопляемых. Чарльз Линдберг, Скотт и Зельда Фицджеральд, Мэрилин Монро – прекрасные и обреченные. И Говард Хьюз. Тот факт, что мы сделали из Говарда Хьюза героя, сообщает кое-что интересное о нас самих, что припоминается лишь смутно: в Америке стремление к деньгам и власти объясняется не тем, что можно купить за деньги, и не желанием власти как таковой (американцы неловко обращаются с собственностью и испытывают вину за власть, что особенно сложно понять европейцам с их материализмом и искушенностью в вопросах власти), но той абсолютной свободой, мобильностью и приватностью, которую они обеспечивают. Именно это побуждение весь XIX век влекло американцев к Тихому океану – желание, чтобы всегда нашелся открытый ресторан, если хочется сэндвич, желание действовать свободно и жить по своим правилам.

Конечно, мы в этом никогда не признаемся. Такое побуждение – путь к социальному самоубийству. Мы осознаем это, и потому нашли способ снизить риски – говорить одно, а в глубине души верить в другое. Когда-то Лайонел Триллинг обозначил так называемый роковой разрыв между «идеями образованных либералов и глубинами человеческого воображения». «Я имею в виду лишь то, – писал он, – что образованный класс с умеренным подозрением относится к получению прибыли как мотивации, верит в прогресс, науку, социальное законодательство, планирование и международное сотрудничество… Эти убеждения делают честь тем, кто их придерживается. И всё же тот факт, что ни один крупный писатель не сформулировал эти идеи и созвучные им эмоции в большой литературе, говорит что-то если не о самих убеждениях, то, по крайней мере, о том, как они в нас проявляются». Публично мы восхищаемся теми, кто воплощает эти идеалы. Мы любим типаж Эдлая Стивенсона – рационального, просвещенного мужчины, не склонного к психопатическому поведению. Из числа людей состоятельных мы публично восхищаемся Полом Меллоном, потомственным предпринимателем и филантропом европейского толка. Впрочем, наши публичные герои никогда не совпадали с тайными. Размышляя о Говарде Хьюзе, невозможно не заметить бездонную пропасть между желаниями высказанными и истинными, между теми, кем мы открыто восхищаемся и кого тайно желаем, иными словами, между теми, на ком мы женимся, и теми, кого любим. В стране, где всё больше ценятся социальные добродетели, Говард Хьюз – герой не только антисоциальный, но грандиозно, блистательно, запредельно асоциальный. Последний человек, сумевший сохранить неприкосновенность частной жизни, – мечта, в которой мы больше не отдаем себе отчета.

Каждый будний день в одиннадцать часов, едва только солнце успеет прогнать последний утренний туман с холмов Санта-Барбары, пятнадцать-двадцать человек собираются в столовой особняка, некогда принадлежавшего производителю рубашек, с видом на Тихий океан и проводят очередное совещание, посвященное, как здесь говорят, «прояснению основных вопросов». Это Центр изучения демократических институтов, последняя инкарнация Фонда Республики и – с 1959 года, когда Фонд потратил 25 тысяч долларов на отделанную мрамором виллу в эвкалиптовой роще, – излюбленное место отдыха тех, кого председатель Центра Роберт Хатчинс считает вольнодумцами, вдохновителями и, пожалуй, прежде всего – готовыми к сотрудничеству, или «своими людьми». «Тем, кому интересны только собственные дела, – говорил Хатчинс, – приезжать сюда не стоит. Это место только для тех, кто готов работать в коллективе и с коллективом».

Резидентам в Центре выделяют кабинет (жилые помещения в Центре не предусмотрены) и назначают оклад, который, по слухам, исчисляется на основе шкалы зарплат Калифорнийского университета. Процесс отбора называют «таинственным», но в нем всегда участвуют «знакомые люди». Пол Хоффман, в прошлом председатель Фонда Форда, а затем глава Фонда Республики, сейчас занимает место почетного председателя Центра. Нередко здесь бывает и его сын, а также зять Роберта Хатчинса. Здесь можно встретить Рексфорда Тагвелла, члена «мозгового треста» Нового курса («Почему бы и нет? – объяснял он мне. – Не тут, так в доме престарелых был бы»), и Харви Уилера, автора романа «Гарантия безопасности». Время от времени сюда приглашают какую-нибудь знаменитость, чье громкое имя служит знаком качества, вроде епископа Джеймса Пайка. «По сути, мы коллектив высококвалифицированных специалистов по связям с общественностью», – говорит Гарри Эшмор. Завсегдатай Центра Эшмор называет Хатчинса – или, как его неизменно именуют при посторонних, доктора Хатчинса – «неисчерпаемым интеллектуальным достоянием». Помимо прояснения основных вопросов и подкидывания пищи для размышлений Беннету Серфу («Разговор с Полом Хоффманом на Побережье подкинул мне невероятную пищу для размышлений», – сообщил мне Серф), каждый будний день эти высококвалифицированные специалисты по связям с общественностью собираются, чтобы обсудить одну из пространных тем, которыми Центр занимается в данный момент: например, Город или «Конституцию в становлении». Доклады готовят заранее, читают, дополняют и исправляют, перечитывают, а иногда наконец публикуют. По словам участников процесса, эти занятия приближают их «к более полному пониманию» и «являются образцом приложения человеческого разума к сложным проблемам нашего нового мира».

Меня давно интересовала риторика Центра: в ней есть какая-то неуловимая универсальность, которая внушает мне ощущение, словно я вот-вот проникну в самую суть, постигну настоящий американский китч, – поэтому недавно я сумела договориться о посещении нескольких заседаний в Санта-Барбаре. Это было во всех смыслах с пользой проведенное время. Центр – самое примечательное в своей самобытности культурное явление со времен «Синтопикона» издательства «Энциклопедия Британника», в котором собраны «102 великие идеи Западного мира» и которым мы тоже обязаны Роберту, или доктору, Хатчинсу. «Главное – не занимайте место у большого стола, – предупредили меня sotto voce в первый мой приезд. – Там ведутся обсуждения, требующие высочайшей компетенции».

– Есть ли у нас доказательства того, что жизнь в век насилия создает условия для еще большего насилия? – спрашивал кто-то за большим столом.

– Это сложно измерить.

– Мне кажется, всё из-за вестернов на телевидении.

– Я склонен (пауза) согласиться.

Каждое произнесенное в Центре слово бережно записывается на пленку, а затем по колледжам, библиотекам и даже личным адресам рассылаются тысячи кассет и брошюр. Среди бестселлеров – «Экономическая сила и свободное общество» А. О. Берли-младшего, «Объединения и избранные ими лидеры» Кларка Керра, «Кибернетизация: Тихое завоевание» Дональда Майкла и «Сообщество страха» Харрисона Брауна. Ежегодно семьдесят пять тысяч поклонников пишут в Центр горы писем, тем самым укрепляя сотрудников в убеждении, что каждое произнесенное в этих стенах слово мистическим образом повышает национальное, да и международное благополучие. Вот пишет сельский школьный учитель из Колорадо: «Я цитирую издания Центра на уроках по современной истории США. Кажется, сейчас в нашей стране нет организации, которая бы делала более ценную и качественную работу, чем Центр». Мать из Калифорнии: «Ваши статьи открыла для себя моя пятнадцатилетняя дочь. Меня это не может не радовать, ведь она самая обычная девочка-подросток. Но когда она устраивается что-нибудь почитать, в руках у нее обязательно ваша брошюра».