Тем, кто не жил в Лос-Анджелесе, трудно понять, как много места занимает Санта-Ана в сознании горожан. Город в огне – так на самом глубинном уровне видит себя Лос-Анджелес: это отразилось в романе Натанаэла Уэста «День саранчи», и самое неизгладимое впечатление от беспорядков в Уоттсе в 1965 году оставили именно пожары. С шоссе, ведущего от побережья к центру, много дней подряд можно было увидеть город в огне – впрочем, мы всегда знали, что этим и кончится. Погода в Лос-Анджелесе – это вечная катастрофа, апокалипсис; как снегопады Новой Англии определяют ее образ жизни, так жестокость и непредсказуемость Санта-Аны сказывается на всех обитателях Лос-Анджелеса, подчеркивает непостоянство и капризы здешней жизни. Ветер шепчет, что мы ходим по краю.

– Вот зачем я хотела попасть в эфир, Рон, – доносится голос женщины, дозвонившейся в эфир ночной радиопередачи. – Просто хочу сказать, что та, которая написала «Секс для секретарши» – как бишь ее зовут, – разрушает нравственность нашей страны. Это позор. Статистика говорит сама за себя!

– «Секс в большом офисе», милочка, – поправляет диск-жокей. – Так называется книга. Написала Хелен Гёрли Браун. Так что же говорит статистика?

– Под рукой у меня ее, конечно, нет. Но она говорит сама за себя.

– Было бы интересно послушать. Будем же конструктивны, Ночная Пташка.

– Хорошо. Как вам такие данные, – по голосу слышно, что женщина закипает. – Я, может, книгу и не читала, но с какой стати она советует обедать с женатыми мужчинами?

Передача продолжалась в том же духе с полуночи до пяти утра, иногда включали песню, иногда кто-нибудь задавался вопросом о том, умеют ли плавать гремучие змеи. Беспочвенные домыслы о способностях гремучих змей – лейтмотив бессонных полуночных фантазий Лос-Анджелеса. Ближе к двум часам ночи в эфир прорвался мужчина «из-под Тарзаны», чтобы выразить свое несогласие. «Ночная Пташка, что звонила до меня, она, должно быть, имела в виду „Человека в сером фланелевом костюме“ или какую другую книгу, – сказал он, – потому что Хелен – одна из немногих, кто старается объяснить нам, что происходит на самом деле. Еще один такой – Хефнер, он тоже личность спорная, работает… скажем так, в другой области».

Какой-то старик, утверждающий, что однажды «лично» видел, как гремучая змея плыла по каналу Дельта-Мендота, призывал к «умеренной позиции» относительно Хелен Гёрли Браун. «Не стоит называть книгу порнографией, пока мы ее не читали, – заявил он, растянув слово „порнографией“. – Я считаю, нужно сперва в нее заглянуть. Дать ей шанс». Перезвонила та первая слушательница, взбаламутившая всех, и пообещала что обязательно заглянет в книгу. «А потом я ее сожгу», – добавила она.

– Хотите жечь книги? – добродушно рассмеялся в ответ диск-жокей.

– Жаль, что ведьм уже не жгут, – прошипела женщина.

Сейчас воскресенье, три часа пополудни, воздух загустел от жары и смога, и пыльные пальмы неожиданно приобрели таинственные и манящие очертания. Я играла с дочерью под струями разбрызгивателя, и теперь, не переодевшись, сажусь в машину и еду в «Ральфс маркет» на углу Сансет и Фуллер в старом бикини. Это не самая подходящая вещь для похода за покупками, но в «Ральфс маркет» на углу Сансет и Фуллер подобным костюмом никого не удивишь. И всё же крупная женщина в свободном хлопчатобумажном платье, прижавшись своей тележкой к моей у прилавка с мясом, громким, но сдавленным голосом произносит: «В таком виде – и по магазинам!» Люди отворачиваются, я изучаю упаковку бараньих ребрышек, а женщина снова повторяет свое замечание. Она ходит за мной по всему магазину, в отдел детского питания, молочных продуктов, мексиканских деликатесов, и толкает мою тележку при каждой возможности. Муж дергает ее за рукав. Я уже отхожу от кассы, как она в последний раз выкрикивает: «В таком виде – и по магазинам!»

У кого-то в Беверли-Хиллз вечеринка: розовая палатка, два оркестра, пара французских режиссеров-коммунистов в вечерних пиджаках от Кардена, чили и гамбургеры из «Чейзенс». За столом в одиночестве сидит супруга английского актера; она редко бывает в Калифорнии, хотя ее муж частенько здесь по работе. К столу подходит знакомый ей американец.

– Очень рад тебя видеть, – говорит он.

– Да ну.

– Ты здесь давно?

– Даже слишком.

Она берет новый напиток с подноса у проходящего мимо официанта и улыбается танцующему мужу.

Американец делает еще одну попытку. Он заговаривает о ее муже.

– Слышал, в этой картине он просто великолепен.

Женщина впервые переводит взгляд на американца. А затем наконец говорит, вежливо, но чеканя каждое слово: «А… еще… он… голубой».

Устная история Лос-Анджелеса пишется в барах, где играют пианисты. Таперы всегда играют «Лунную реку» и «Горную зелень», «Есть маленький отель» и «Нам не впервой». Посетители разговаривают, рассказывают друг другу о своих первых женах и последних мужьях. «Не теряй чувства юмора, – советуют они друг другу. – Это дорогого стоит». Строитель болтает с безработным сценаристом, который отмечает, в одиночестве, десятую годовщину свадьбы. Строитель сейчас работает в Монтесито. «У них там, – говорит он, – 135 миллионеров на квадратную милю».

– Разложение, – говорит сценарист.

– И это всё, что ты можешь сказать?

– Не пойми меня неправильно. Санта-Барбара – одно из самых… боже, да самое – самое прекрасное место в мире, но оно… разлагается. Они просто существуют на свои гнилые миллионы.

– Вот бы мне такого разложения.

– Нет, нет, – говорит писатель. – Я привык думать, что миллионерам не хватает… какой-то гибкости.

Захмелевший посетитель просит сыграть «Любимицу Сигма Хи», пианист говорит, что не знает такой песни. «И где ты только играть учился?» – спрашивает пьяный. «У меня два образования, – отвечает пианист. – Я преподаватель музыки». Я иду к телефонному автомату и звоню другу в Нью-Йорк. «Ты где?» – спрашивает он. «В Энсино, в баре с пианистом», – отвечаю я. «И зачем ты туда пошла?» «А почему бы и нет».

Начало увидеть легко, конец – сложнее. Сейчас я с болезненной ясностью помню, с чего для меня начался Нью-Йорк, но не могу ухватить момент, когда он закончился, пробиться сквозь недоразумения, вторые попытки, загубленные устремления к той странице, на которой героиня уже не так оптимистична, как прежде. Мне было двадцать лет, когда я впервые увидела Нью-Йорк, стояло лето, я вышла из старого временного терминала аэропорта Айдлуайлд в новом платье, которое даже в старом терминале не казалось таким нарядным, каким виделось мне в Сакраменто, в воздухе витали нотки плесени, и какой-то внутренний голос, должно быть, взращенный фильмами о Нью-Йорке, которые я смотрела, песнями, которые слышала, и рассказами, которые читала, подсказывал мне, что жизнь уже не будет прежней. Так и вышло. Некоторое время спустя из каждого музыкального автомата в Ист-Сайде звучала песня «Но где та школьница, которой раньше я была», и иногда в поздний час я и сама об этом задумывалась. Теперь я знаю, что рано или поздно подобными вопросами задаются практически все, независимо от рода занятий, но в двадцать, двадцать один и даже двадцать три мы, что бы ни говорило нам об обратном, пребываем в блаженном заблуждении, что такого никогда ни с кем не случалось.

Разумеется, город мог бы быть и другой, будь обстоятельства, время и я другими; это мог бы быть Париж, Чикаго или даже Сан-Франциско, но я говорю о себе и, значит, о Нью-Йорке. В ту первую ночь я открыла окно автобуса, ехавшего из аэропорта, надеясь увидеть небоскребы на горизонте, но увидела только свалки Квинса и большие знаки, которые подсказывали, в какую сторону тоннель на Мидтаун, а затем стену летнего дождя (для меня, приехавшей с Запада, где летом не бывает дождей, даже это было в диковинку). Следующие три дня я провела в номере отеля под ледяным кондиционером, закутавшись в одеяло и пытаясь справиться с простудой и высокой температурой. Я не догадалась вызвать врача, потому что не знала, кому звонить, зато догадалась, что могла бы позвонить дежурному и попросить выключить кондиционер, но так и не позвонила, потому что не знала, сколько принято давать чаевых, – разве можно быть такой юной? Можно, скажу я вам. В эти три дня я только и могла, что разговаривать по телефону с парнем, за которого, как я уже тогда знала, не выйду замуж весной. Я сказала ему, что пробуду в Нью-Йорке всего полгода и что из моего окна виден Бруклинский мост. Позже выяснилось, что это был мост Трайборо, а в Нью-Йорке я осталась на восемь лет.