Теперь, спустя двадцать пять лет, каждый день из бухты Кевало в Перл-Харбор выплывают ярко-розовые прогулочные яхты. Поначалу это кажется сомнительным развлечением: ясный день, но пассажиры будто соревнуются, у кого хуже туроператор и гостиничный номер и кому меньше повезло с едой в «Канлиз чаркойл бройлер». Вокруг яхты мальчишки ныряют за монетками; «Эй, мистер, – выкрикивают они. – Мелочишки не найдется?» Иногда какая-нибудь дама бросает купюру, а дерзкие коричневые руки ловят ее на лету, обманув, к неудовольствию женщины, все ее ожидания. Когда яхта покидает бухту, парнишки плывут обратно, набив деньгами щеки, дети капризничают и просятся на пляж, а женщины в свободных цветастых платьях и оставшихся с вечера гирляндах из цветов потягивают сок папайи и изучают буклет с заголовком: «Идеальный подарок: История 7 декабря в картинках».
Эта история, разумеется, всем знакома – даже детям, ведь они, конечно, видели Джона Уэйна и Джона Гарфилда в Перл-Харборе и провели не один дождливый день глядя на то, как Кирк Дуглас, Спенсер Трейси и Ван Джонсон вопрошают, почему не отвечает Хикэм, – так что гида никто толком не слушает. Там, где выбросилась на берег «Невада», теперь качается сахарный тростник. На острове Форд праздный отдыхающий загоняет шарик в лунку. Буфетчик разливает сок папайи. Сложно вызвать в памяти то, что мы надеялись здесь вспомнить.
А потом что-то происходит. Я плавала в Перл-Харбор на этой ярко-розовой яхте дважды, но так и не узнала того, что хотела узнать, а именно как реагируют на это место люди спустя четверть века. Я не узнала этого, потому что в какой-то момент расплакалась и перестала замечать людей вокруг. Я расплакалась там, где под толщей воды – не голубой, не бирюзовой, но темно-серой, как в любой гавани, – покоится линкор «Юта», и не могла остановиться, пока розовая яхта не миновала «Аризону», или, по крайней мере, то, что от «Аризоны» осталось: ржавую орудийную башню, что виднеется над серой водой, и развевающийся флаг – флот считает, что «Аризона» еще в строю, на борту корабля целая команда, 1102 человека из сорока девяти штатов. Я могу судить о том, как реагируют другие, только по чужим рассказам: говорят, что на подходе к «Аризоне» все затихают.
Пару дней назад некто всего на четыре года моложе меня сказал, что не понимает, чем меня так тронул затонувший корабль, и что самая неизгладимая трагедия, как он выразился, «нашего поколения», это не Перл-Харбор, а убийство Джона Кеннеди. Я только и смогла ответить, что мы из разных поколений, но промолчала о том, что мне хочется рассказать сейчас вам: в Гонолулу есть место еще более тихое, чем «Аризона» – Национальное мемориальное кладбище Тихого океана. Этим мальчикам, что похоронены в кратере потухшего вулкана под названием Панчбоул, кажется, всем лет по двадцать. Двадцать, девятнадцать, восемнадцать, а то и меньше. «Сэмюэль Фостер Хармон, – написано на одном из памятников. – Пенсильвания, рядовой 27-го отряда запаса, 5-я военно-морская дивизия, Вторая мировая война, 10 апреля 1928 – 25 марта 1945». Сэмюэль Фостер Хармон погиб в Иводзиме за две недели до своего семнадцатого дня рождения. Некоторые погибли 7 декабря, а некоторые уже после того, как «Энола Гей» сбросил бомбу на Хиросиму, некоторые полегли в день высадки на Окинаву, Иводзиму, Гуадалканал, а еще есть целый ряд могил тех, кто погиб, как мне сказали, на берегу острова, который мы уже и не помним. В просторном полом кратере над Гонолулу девятнадцать тысяч могил.
Я поднималась туда не раз. Если подойти к самому краю воронки, видно город. Я смотрела на Вайкики и бухту, на забитые дороги, но наверху было тихо – и достаточно высоко, чтобы тропическая влага легким туманом оседала на траву бóльшую часть дня. Однажды мне встретилась пара; они оставили три гирлянды из плюмерий на могиле солдата из Калифорнии, который погиб в 1945 году в девятнадцать лет. Когда женщина наконец возложила гирлянды на могилу, они уже начали увядать, потому что долгое время она просто стояла и теребила их в руках. Как правило, я могу мыслить о смерти в долгой перспективе, но тогда я задумалась о том, что помнят спустя двадцать один год о человеке, который погиб в девятнадцать. Больше я никого не видела в кратере, кроме людей, которые стригли траву и рыли новые могилы, – теперь сюда свозят тела из Вьетнама. Могилы, которые засыпали на прошлой, позапрошлой неделе и даже месяц назад, пока стоят без каменных памятников; над ними лишь пластиковые таблички с именами, забрызганные землей и тронутые туманом. Земля в этой части кратера твердая и утоптанная, но в вечном облаке влаги быстро растет трава.
До Хотел-стрит от кратера недалеко. Эта улица для Гонолулу – то же самое, что Маркет-стрит для Сан-Франциско: никогда не спящий центр портового города. Судно «Корал Си» пристало к берегу на прошлой неделе; оно привезло из Вьетнама 165 человек – отдохнуть и восстановиться – и еще три с половиной тысячи моряков завернули сюда по дороге на Окинаву, а затем во Вьетнам (все они были из восстановленной пятой военно-морской дивизии, в которой, как вы, возможно, помните, служил Сэмюэль Фостер Хармон). Кроме того, прибыло пополнение личного состава для Перла, Хикэма, лагеря Х. М. Смита, форта Шафтер, Форта-де-Рюсси, баз военно-воздушных сил Беллоуз и Канеохе и казарм Шофилд, и все они рано или поздно оказались на Хотел-стрит. Так происходило всегда. Военно-морской флот ликвидировал публичные дома в конце Второй мировой, но подобные улицы почти не меняются от войны к войне. Девушки с цветками гибискуса в волосах неспешно прогуливаются перед игровыми автоматами, японскими банями и массажными салонами. «Требуются массажистки, – гласят вывески. – Бодрящее новое чувство!» Предсказательницы подпиливают ногти за бумажными занавесками в цветах. Парнишки из дрэг-шоу «Мальчики будут девочками» стоят вдоль тротуара в блестящих вечерних платьях, курят и разглядывают моряков.
А моряки напиваются. Кажется, и здесь им всем лет по двадцать – двадцать, девятнадцать, восемнадцать, и все они пьяны, потому что наконец выбрались из родного Де-Мойна, но пока не добрались до места службы в Дананге. Они заглядывают в заведения, где можно заплатить девушке, чтобы с ней потанцевать, и в стриптиз-клубы с фотографиями Лили Сент-Сир и Темпест Сторм в витринах (первая танцевала в Калифорнии, а вторая – в Балтиморе, но это неважно, субботним вечером в Гонолулу все танцовщицы выглядят одинаково), ищут в карманах четвертаки, чтобы посмотреть Фильм-о-котором-все-говорят в подсобке магазина, где продают «Саншайн», «Нюд» и все эти бульварные романы с закованными в цепи девушками на обложках. Они ламинируют фотокарточки. Они записывают собственные голоса («Привет, родная, я сегодня в Гонолулу») и разговаривают с девушками, в волосах у которых цветки гибискуса.
Но по большей части они понемногу напиваются, толкутся на тротуарах, стараются не попадаться местному вооруженному патрулю и подбивают друг друга сделать татуировку. С показной удалью срывают с себя рубашки за полквартала до салона татуировок Лу Норманда, а потом сидят с напускной невозмутимостью, пока игла выводит на теле изображение сердца или якоря, а у тех, кто особенно пьян или смел, распятого Христа с красными стигматами. Их друзья толпятся снаружи стеклянной кабинки, наблюдают, как краснеет кожа приятеля, и всё это время из кантри-энд-вестерн-бара по всей Хотел-стрит разносится «Король дорог». Песни меняются, парнишки приезжают и уезжают, но тату-салон Лу Норманда стоит на том же месте вот уже тридцать лет.
Пожалуй, неудивительно, что над местами знаменитых поражений, могилами семнадцатилетних солдат и центральной улицей портового города разносится эхо войны. Но оно звучит не только там. Война вплетена в саму ткань гавайской жизни, накрепко вшита в местные настроения и экономику, она определяет не только память о прошлом, но и видение будущего. Все разговоры в Гонолулу рано или поздно обращаются к теме войны. Сидя у себя в саду в Макики-Хайтс среди цветов соландры и звездчатого жасмина, собеседники бросают взгляд на Перл-Харбор, выпивают и рассказывают о дне, когда всё началось. По радио, вспоминают они, раздался голос Уэбли Эдвардса, повторяющий: «Воздушная тревога, ищите убежище, это не учебная тревога». Ничего примечательного в этих словах нет, но память о них примечательна. Вспоминают, как люди уезжали к холмам, парковались на склоне и смотрели на взрывы – так же поступают в наши дни в ожидании цунами. Вспоминают, как в школьных классах разбили госпиталь и как детей постарше отправляли охранять склады незаряженного оружия. Они смеются над тем, как пытались уехать в тумане по шоссе Пали в девять вечера, когда по команде всё погрузилось во тьму, как жены тащили в отделение Союза христианских женщин толстые книги и большие носовые платки и показывали девушкам с отдаленных островов, как смастерить койку для раненого; вспоминают, что тогда на весь район Вайкики приходилось лишь три отеля, «Роял» для моряков, «Халекулани» для прессы и «Моана». Они умудряются произвести впечатление, что последний раз бывали в Вайкики в 1945-м, может, в 1946-м. «Наверное, „Роял“ вообще не изменился», – говорил мне один житель Гонолулу, от дома которого до отеля минут восемь ходьбы. «Халекулани, – говорил другой так, будто это название только что всплыло у него в памяти и он даже не уверен, что отель всё еще существует, – вот где можно было весело выпить». Тогда все мои собеседники были моложе, и молодость их наполняет те годы сиянием.
