Эвелин держалась, сколько могла. Ходила к детям. Следила за ними.

Но однажды утром не смогла подняться.

Жар был нестерпимым. Горячка держала её неделю. Половина обитателей замка лежало.

В бреду она шептала:

— Бабушка… если ты слышишь… помоги… мои дети

И где-то глубоко, сквозь боль и тьму, прозвучало:

Внучка… я рядом… я помогу…

Ирина медленно выдохнула.

Что-то внутри вдруг встало на место.

Она больше не чувствовала себя захватчицей. Не чувствовала чужеродности. Не было ощущения, что тело — не её. Наоборот: всё — дыхание, тяжесть, боль в мышцах, слабость — принадлежало ей. Полностью.

Я — Эвелин.

Не вместо. Не вместо погибшей. А вместе. Слитая. Принявшая.

И всё же — под этим новым, цельным ощущением — жило другое. Тонкое, тревожное. Чувство недосказанности. Тайны.

Будто сама ткань этой жизни была соткана с узлами, которые ещё не развязались. Почему именно она? Почему не просто память — а полное слияние? Почему голос был не отвлечённым шёпотом, а властным, знающим, уверенным? Почему кровь отзывалась теплом, когда она думала о детях, о земле, о замке?

Ирина ясно ощущала: это не случайность. Не каприз судьбы. Здесь было больше — древнее обязательство, родовой долг или сила, что передаётся не по книгам и не по титулам. Что-то, о чём Эвелин не знала при жизни — и за что, возможно, поплатилась своей слабостью.

Ответы скользили рядом, но не давались в руки. Пока.

Она поднялась, аккуратно сложила жёлтое платье и убрала его обратно. Не как страшную память — как пройденный рубеж.

За дверью шумел замок. Болели люди. Дети ждали. Клан жил — без хозяйки, без порядка, без твёрдой руки.

— Хватит, — сказала она вслух, и голос прозвучал ровно.

Эвелин Маккена больше не будет тихой и сломленной. Не будет ждать, пока решат за неё. Не будет умирать от покорности.

И тогда, уже почти беззвучно, будто признавая это не миру, а самой себе, она добавила — просто, твёрдо, без сомнений:

— Я буду счастливой. Я познаю любовь.

Слова легли спокойно, без мольбы, без иллюзий. Не как мечта — как решение. Как знание, пришедшее не от надежды, а от силы, наконец проснувшейся внутри.

Любовь — не та, что ломает и подчиняет.

Не та, что берёт, не спрашивая.

А та, что узнаёт, принимает и держит — даже в суровом камне Альбы.

Эвелин выпрямилась.

Нить — родовая, древняя — больше не дрожала.

Она натянулась ровно.

И повела вперёд.

Эвелин уснула внезапно — не провалившись в темноту, а будто осторожно ступив в тёплую воду. Впервые с того дня, как очнулась, сон был ровным, глубоким, без горячечных обрывков и чужих криков. Тело, измученное болезнью и напряжением, наконец отпустило.

Она проснулась рано, когда в узкое окно ещё только сочился серый рассвет. Каменные стены дышали прохладой, но внутри было спокойно. Не пусто — спокойно.

Эвелин медленно вдохнула и вдруг ясно поняла: начинать надо с тела. Если она хочет удержать всё, что взяла на себя, — детей, замок, клан, — это тело должно стать крепким, послушным, живым.

Она осторожно села, спустила ноги на холодный пол, мышцы отзывались болью.

— Прекрасно, — пробормотала Эвелин, садясь на край кровати. — Начнём с малого. Ты и я, тело. Договоримся?

Тело, разумеется, не ответило, но позволило ей встать.

Она сделала несколько осторожных движений, вытянула руки, расправила плечи. Дыхание сперва сбилось.

— Нет-нет, — строго сказала она сама себе. — Без обмороков. Мне сейчас не до эффектных падений.

Постояла. Подышала. Повторила.

Когда холодная вода коснулась кожи, Эвелин едва не вздрогнула, но заставила себя продолжить — обтереть руки, шею, лицо.

— Вот так, — шепнула она своему отражению в мутном зеркале. — Хватит быть призраком.

В дверь постучали.

— Если это смерть — пусть подождёт, — пробормотала Эвелин и вслух добавила: — Войди.

Сара появилась с одеждой, аккуратная, напряжённая, будто ожидала либо ласки, либо удара — и была готова к обоим.

— Доброе утро, миледи.

— Оно станет добрым, если ты поможешь мне одеться и ответишь на пару вопросов, — заметила Эвелин. — Справишься с таким объёмом ответственности?

Сара моргнула, потом слабо улыбнулась.

— Постараюсь, миледи.

Когда шнуровка была почти затянута, Эвелин как бы невзначай спросила:

— Сара, скажи мне… какие ткани есть в доме?

Девушка замерла. Руки её дрогнули.

— Миледи…

— Я задала простой вопрос, — мягко напомнила Эвелин. — И не кусаюсь. Пока.

— Есть… много, — наконец выдавила Сара. — Из вашего приданого. Лён, шерсть, сукно. Был даже шёлк. Хороший.

— Был? — переспросила Эвелин. — Какое трагичное прошедшее время.

— Он… он никуда не делся, — поспешила поправиться Сара. — Просто… всё у Агнес.

— Разумеется, — сухо сказала Эвелин. — А у Агнес, это почему?

Сара опустила глаза.

— Леди Фиона не дозволяла трогать ткани. Говорила, что вам… не до них.

— Как предусмотрительно, — заметила Эвелин. — Я умирала, так что действительно — зачем мне платье.

Сара вспыхнула.

— Я не это имела в виду, миледи!

— Я знаю, — вздохнула Эвелин. — Но именно это и было сказано.

Она сделала паузу, затем решительно сказала:

— Принеси мне еды. Быстро. Но не той, что дают больным из жалости. Мне нужна еда живого человека.

— Да, миледи!

Через несколько минут, расправившись с похлёбкой и хлебом, Эвелин поднялась.

— А теперь, Сара, ты покажешь мне кладовые.

— Агнес будет недовольна…

— Агнес переживёт, — спокойно ответила Эвелин. — В отличие от меня. Если я снова начну падать в обмороки — это будет дурно выглядеть на фоне её ключей.

Агнес встретила их, как встречают непрошенных гостей, которые, к несчастью, имеют законное право быть здесь.

— Миледи, — натянуто сказала она. — Леди Фиона распорядилась…

— Леди Фиона больна, — перебила Эвелин без тени грубости. — И, к слову, именно я распорядилась обтирать её уксусом и поить отварами. Судя по тому, что жар спал — я была права.

Агнес поджала губы.

— Я исполняла её волю.

— А теперь ты исполнишь волю дома, — сказала Эвелин мягко. — Открой.

— Я не могу…

— Можешь, — возразила Эвелин. — У тебя есть ключи. У меня — имя хозяйки. Давай не будем превращать это в сцену. Я слишком слаба для драм, а ты — слишком умна, чтобы их устраивать.

Молчание.

Ключи звякнули.

В кладовых Эвелин остановилась, осматривая аккуратные свёртки тканей.

— Прекрасно, — сказала она наконец. — Моё приданое. Нетронутое. Как трогательно.

Она обернулась к Агнес.

— Отныне, — произнесла Эвелин негромко, — в этом доме ничто не будет простаивать без нужды. Ни вещи. Ни люди. Ни я сама.

Сара затаила дыхание.

Агнес склонила голову.

Эвелин улыбнулась — не торжествующе, а спокойно.

Первый шаг был сделан.

Кладовые оказались больше, чем Эвелин ожидала.

Она остановилась на пороге, медленно оглядываясь, будто не веря глазам. Полки тянулись вдоль стен, аккуратно заставленные сундуками и ящиками, а в воздухе стоял сухой, чистый запах — дерева, воска и чего-то ещё… ухоженного.

— Интересно, — протянула она. — Это кладовая или музей утраченных возможностей?

Сара несмело шагнула следом.

— Миледи… тут почти никто не бывает. Агнес говорит, что… «на потом».

— «Потом», — повторила Эвелин и приподняла бровь. — Весьма популярное слово. Особенно среди тех, кто ничего не решает.

Она подошла к ближайшему сундуку и открыла крышку.

Ткани.

Лён — тонкий, ровный. Шерсть — мягкая, тёплая. Сукно глубоких, насыщенных оттенков. А ниже — аккуратно свернутый шёлк, который поймал свет и будто насмешливо блеснул.

— О, — сказала Эвелин. — Значит, у меня всё это время был шёлк. Приятно узнать.