Сара выдохнула:

— Он… очень красивый.

— Он был бы ещё красивее, если бы его носили, — заметила Эвелин и закрыла сундук.

Дальше — посуда.

Медная, начищенная до тёплого блеска. Серебряные блюда, чаши, кувшины.

— Это… — Сара замялась. — Это для особых случаев.

— А мы, значит, жили в череде исключительно неособых, — сухо сказала Эвелин.

Она подняла предмет, заставивший её замереть.

— Сара… — медленно произнесла она. — Скажи мне, что это.

— Вилка, миледи.

— Я вижу, что вилка. Я не вижу,  почему  она здесь.

Двузубчатая, тяжёлая, добротная.

— И сколько их?

— Кажется… шесть. Нет… дюжина.

— Прекрасно. Мы могли есть как люди, но предпочитали страдать с ножами и ложками. Весьма благородно.

Сара вдруг улыбнулась — быстро, виновато, но искренне.

— Леди Фиона говорила, что это… излишества.

— А я скажу, что это удобство, — парировала Эвелин. — И удобство мы возвращаем в этот дом.

На другой полке стояли стаканы. Толстое стекло, тяжёлое, прочное.

— Стаканы… — тихо сказала Сара. — Их почти не доставали.

— Потому что, не дай бог, кто-нибудь насладится водой без опасений, что посуда треснет, — вздохнула Эвелин.

Она шла дальше, уже с растущим недоумением.

— Мыло, — произнесла она. — Благовония… Сара, объясни мне, как этим  не пользовались ?

— Говорили, что это… лишнее. Что скромность — добродетель.

Эвелин остановилась и повернулась к ней.

— Скромность, дорогая Сара, — сказала она спокойно, — это когда не хвастаются. А не когда живут хуже, чем могут.

Сара кивнула, будто впервые услышав это вслух.

Эвелин вдруг улыбнулась — уже иначе.

— Значит так. Во-первых, — начала она, загибая палец, — мне шьют новую одежду. Не одну. Во-вторых, детям. В-третьих…

Она внимательно посмотрела на Сару.

— Тебе тоже. Это платье на тебе честно отслужило, но я не намерена, чтобы рядом со мной ходили люди, одетые как тени.

— Миледи… — Сара растерялась. — Мне не положено…

— Мне положено решать, — мягко перебила Эвелин. — А я решила.

В этот момент в дверях показалась Агнес.

— Миледи… — начала она настороженно.

— Агнес, — тут же откликнулась Эвелин, — скажи мне, кто шьёт одежду в замке?

— Бэт, — ответила та после паузы. — Всегда шила она.

— Отлично. Бэт остаётся, — кивнула Эвелин. — И к ней добавляются ещё три женщины.

Агнес моргнула.

— Три?

— Любые, кто умеет держать иголку и не путает подол с рукавом, — уточнила Эвелин. — Пусть будут из деревни. Им заплатят.

— Но… раньше…

— Раньше, — перебила Эвелин, — здесь прятали вилки и берегли мыло. Мы не будем равняться на «раньше».

Она оглядела кладовые ещё раз — уже хозяйским взглядом.

— И ещё, — добавила она задумчиво. — Мы сошьём постельное бельё. И шторы.

— Шторы? Что это? — переспросила Сара.

— Увидите — спокойно сказала Эвелин. — Мне нравится, когда в доме есть свет. И когда его можно закрыть, если захочется.

Она посмотрела на них обеих.

— Этот замок слишком заброшен. Я намерена это исправить.

И в кладовых, где годами копилось «на потом», впервые стало ясно:

«потом» наконец наступило.

Эвелин уже сделала шаг к двери, ведущей в детские покои, когда снизу, со двора, донёсся гул голосов — не резкий, не шумный, а тяжёлый, будто люди говорили через усталость. Такой звук не бывает пустым.

Она остановилась.

— Сара… — негромко.

Сара выглянула в окно, всмотрелась, и плечи её чуть напряглись.

— Миледи, это бальи. Сразу несколько. И не с пустыми руками… но лица у них нерадостные.

Эвелин медленно выдохнула.

Внутри что-то чётко встало на место: вот оно, настоящее утро хозяйки.

— Я хотела к детям, но пойду к ним позже, — сказала она спокойно. — А этих — впусти. И вели подать тёплого питья. Не вина. Глаза Эвелин вдруг стали зеленого цвета.

Через несколько минут в зале стояли трое мужчин. Разные — по возрасту, по росту, по голосам, — но одинаковые в главном: каждый из них нёс на себе следы потерь. Они сняли шапки почти синхронно, словно заранее договорились не испытывать её терпение.

— Леди Маккена, — начал самый старший, с проседью в бороде. — Мы от трёх поселений. С берега, с долины и с верхних хуторов.

— Я знаю, откуда вы, — ответила Эвелин и жестом предложила им сесть. — Я не знаю только, зачем. Говорите.

Мужчины переглянулись. Тот, что помоложе, сглотнул.

— Горячка, миледи.

— Сколько? — сразу спросила она.

— Не так много, — тихо сказал третий. — Не все умерли, но работать могут не все. Стариков почти не осталось… и детей жалко.

Эвелин кивнула. Лицо её было спокойным, но в этом спокойствии не было равнодушия — только сдержанная, холодная собранность.

— Поля?

— Людей не хватает, — признался старший. — И семян. Если не посеем вовремя…

— …потом будет поздно, — закончила она за него. — Это я понимаю.

Она наклонилась чуть вперёд.

— Рыба?

Мужчины оживились, будто им позволили выдохнуть.

— С рыбой хорошо, — поспешил сказать один. — Сети целы. Море не подвело.

— Что делаете с уловом? — уточнила Эвелин.

— Солим.

— Сушим.

— Коптим.

— Отлично, — сказала она и впервые за всё утро позволила себе короткую, почти хищную улыбку. — Значит, не всё потеряно.

По её знаку внесли корзины и свёртки.

— Мы… — балья замялся, — привезли, что смогли. Рыбу. Сыр. Птицу. Барашек молодой, ещё на молоке был.

— Благодарю, — ответила Эвелин просто. — И передайте людям: я это не забуду.

В этот момент в зал вошёл сэр Дональд, управляющий.

Он двигался тяжело, с привычкой воина, которому пришлось смириться с хромотой. Серый, кряжистый, с лицом, испещрённым мелкими морщинами — не как от возраста, как от жизни. Он посмотрел на Эвелин внимательно, будто проверяя, не исчезнет ли она, как утренний туман.

— Миледи, — сказал он негромко. — Рад видеть вас на ногах.

— И я рада видеть вас живым, сэр Дональд, — ответила она искренне.

Он хмыкнул.

— Это вы постарались. Уксус… отвары… Фиона бы сказала — глупости. А они, гляди-ка, работают.

— Иногда нужно просто делать, а не запрещать, — спокойно сказала Эвелин.

Дональд усмехнулся и повернулся к бальям.

— Вы вовремя. Я как раз собирался доложить.

— О чём? — спросила она.

— В день, когда вы слегли, миледи. — Он помолчал. — В день вашего восемнадцатилетия пришли подводы. Три. От лорда Корвида.

В зале повисла пауза.

— От отца, — сказала Эвелин не вопросом.

— Да. Зерно. Овощные семена. Мука. Оливковое масло. Пряности.

— А ещё? — тихо спросила она, чувствуя, как внутри поднимается странное, почти забытое тепло.

— Семена, которых я не знаю, — признался Дональд. — И саженцы. Фруктовые… и не только. И мешочек — маленький. С тёмными крупинками. Не зерно, не бобы.

Эвелин прикрыла глаза на миг.

— Я хочу это видеть.

— Покажу, — кивнул он. — И ещё был сундучок. С письмом и подарком. Он в кабинете лорда.

— Напомните мне о нём позже, — сказала она. — Сейчас важнее другое.

Она встала и посмотрела на бальев.

— Семена распределим сегодня. Вы получите столько, сколько сможете обработать. Людей отпущу до вечера. Пусть готовят землю.

— Миледи… — начал кто-то.

— Это не просьба, — перебила она мягко, но так, что спорить не захотелось. ЕЕ глаза еще более потемнели.

Мужчины поднялись.

— Мы не подведём, — сказал старший.

— Я знаю, — ответила Эвелин.

Она уже направлялась к выходу, когда добавила:

— И скажите людям: горячка отняла много. Но она не отняла нас.

Во дворе пахло влажной землёй и будущей работой.

И Эвелин ясно чувствовала: она больше не гостья в этой жизни.

Она — та, кто будет её держать.

Кладовая для семян оказалась прохладной и сухой — низкие потолки, толстые балки, пол устлан плотными досками, пропитанными временем и зерновой пылью. Здесь пахло землёй, прошлогодним урожаем и надеждой, которая всегда живёт там, где хранят семена.