Приказ короля лежал на столе, словно обвинение. Печать была цела. Слова — беспощадны.

Брак.

Невеста — Эвелин Корвид. Дочь английского лорда.

Чужеземка.

— Англичанка, — процедила Фиона вслух.

— Не совсем, миледи, — осторожно откликнулась женщина, стоявшая у стены.

Агнес. Её верная услужливая. Серая, незаметная, всегда рядом, всегда вовремя. Та, что умела слушать и не задавать лишних вопросов.

— Она всё равно дочь английского лорда, — отрезала Фиона. — И этого довольно.

Агнес склонила голову.

— Говорят, приданое большое.

— Пусть хоть золотом засыплют весь двор, — жёстко сказала Фиона. — Я не за сундуки замок держу.

Она поднялась и прошлась по комнате. Каменные плиты глухо отзывались на её шаги, а из приоткрытого окна тянуло мартовской сыростью и холодом.

— Король думает, что женитьбой можно усмирить границу, — продолжила она. — Что кровь, пролитая годами, забудется от одной свадьбы.

— Приказ есть приказ, миледи, — тихо напомнила Агнес.

Фиона резко обернулась.

— Я не сказала, что ослушаюсь, — холодно бросила она. — Йенн женится. Да.

Но не думай, что я позволю этой девчонке хозяйничать здесь, словно она рождена Маккен.

Агнес помедлила, потом осторожно спросила:

— Вы не желаете, чтобы леди Эвелин…

— Нет, — отрезала Фиона. — Не дам ей быть хозяйкой.

Слова прозвучали твёрдо, как клятва.

— Этот замок — мой, — продолжила она. — Я поднимала его, когда мужчины были на войне. Я держала людей, когда голод подбирался к стенам. Я хоронила сына.

И какая-то тихая девчонка с английской кровью не станет здесь главной только потому, что на ней имя Маккена.

Агнес опустила глаза.

— Как прикажете поступить, миледи?

Фиона посмотрела в окно. Там, за серыми холмами, под мартовским небом, лежала граница — вечная рана Альбы.

— Пусть живёт, — сказала она наконец. — Пусть рожает.

Но пусть помнит своё место.

Она повернулась к Агнес, и в её глазах не было ни сомнения, ни жалости.

— Замок Маккена не склоняется перед чужаками. Даже если они носят нашу фамилию.

Агнес тихо кивнула.

В камине треснуло полено.

А где-то далеко, ещё не зная об этом, Эвелин Корвид уже шла навстречу дому, где её не ждали.

Я шла медленно, словно боялась спугнуть то хрупкое равновесие, которое только-только начала выстраивать внутри себя. Замок принимал меня — неохотно, настороженно, но уже без прежнего отторжения. Люди расходились, выполняя приказы, кто с недоверием, кто с тайной надеждой. Я ловила себя на одном желании: успеть вспомнить.

Не придумать. Не догадаться.

А именно — вспомнить.

Память Эвелин лежала в теле, как старая ткань, истончившаяся от времени: потянешь резко — порвётся, прикоснёшься осторожно — откликнется теплом, запахом, болью.

Я задавала вопросы — как будто между делом.

— Сколько дворов в клане?

— Кто отвечает за сбор зерна?

— Сколько рыбы дают прибрежные деревни весной?

Слуги отвечали неохотно, но отвечали. Сара — чаще и охотнее других. Я слушала, складывала, сопоставляла. Замок был лишь вершиной, а под ним — люди, поля, скот, лодки, дороги. Клан жил, дышал, болел — и если она хотела выстоять, нужно было понять его целиком.

Но чем больше узнавала, тем отчётливее чувствовала: что-то ускользает. Воспоминания Эвелин не складывались в линию. Они вспыхивали — и гасли, оставляя после себя тень.

Я вернулась в опочивальню ближе к вечеру. Там всё ещё пахло горячкой и травами. Закрыла дверь и впервые за день позволила себе остаться одна.

Теперь — моё.

Я подошла к сундуку у стены. Дерево потемнело от времени, замок скрипнул, словно не желал открываться. Внутри оказалось… мало.

Слишком мало для леди.

Платья — скромные, поношенные. Некоторые — уже коротки в рукавах, словно тело росло, а обновок не было. Ткани простые, цвета неброские. Ни украшений, ни ярких лент.

Я нахмурилась.

— Значит, вот как…

Я перебирала вещи медленно, почти с отчуждённым вниманием аудитора, пока пальцы не наткнулись на ткань иную. Тяжелее. Мягче.

Жёлтое платье.

Вышивка — тонкая, нежная, словно делалась не ради богатства, а ради надежды. Оно лежало аккуратно сложенное, отдельно, будто его берегли… или боялись трогать.

Я замерла.

Память ударила не сразу. Сначала — запах свечей. Потом — гул голосов. Тяжесть венца. Чужие взгляды. Шёпот:  чужачка… слишком юная…

Сердце стукнуло резко. И в голова взорвалась от образов. Все пронеслось как - будто я посмотрела фильм о событиях прошедших двух лет.

1047- 1049 годы (мазки сложились в общую картину)

Замок Маккена, Альба

Весна в тот год была ранней лишь по счёту календаря. Мартовский ветер шёл с гор холодный, сырой, нёс запах талого снега и моря. Над замком Маккена низко висели тучи, и серый камень стен казался ещё суровее, чем обычно.

К полудню ворота распахнулись.

Невеста прибыла.

Эвелин Корвид въехала во двор замка в сопровождении небольшой свиты, без пышности, но с достоинством. На ней было желтое платье, простое по крою, но добротное; плащ подбит мехом, волосы — густые, каштановые, волнистые — убраны под вуаль. Она держалась прямо, хотя каждый шаг давался ей с усилием. Эта земля была для неё чужой, и она чувствовала это кожей — как чувствуют холод ещё до того, как он коснётся.

У стен собрались люди. Они смотрели молча. Кто-то — с любопытством, кто-то — с неприязнью.

— Англичанка…

— Чужая…

— По приказу короля…

Шёпот скользил, как ветер по камню.

Леди Фиона Маккена стояла на ступенях донжона, закутанная в тёплый плащ. Волосы её, некогда тёмные, были тронуты сединой, лицо — суровое, тяжёлое. Она не сделала ни шага навстречу.

— Вот она, — сухо сказала Фиона своей верной Агнес. — Та, что должна звать меня матерью.

— Тихая на вид, миледи, — осторожно ответила Агнес.

— Слишком, — холодно бросила Фиона. — И слишком английская.

Церковь была холодной. Камень тянул сырость, свечи горели неровно. Наблюдатель от короля стоял у алтаря, прямой и неподвижный, словно напоминание о том, что этот союз — не выбор, а приказ.

Йенн Маккена ждал.

Высокий, широкоплечий, с тёмными, почти чёрными волосами и синими глазами Маккенов, он выглядел спокойным — но это было спокойствие воина перед боем, а не жениха перед браком.

Когда Эвелин подвели к нему, он впервые посмотрел на неё внимательно.

И внутри что-то неприятно кольнуло.

Это… не женщина , — подумал он мрачно.

Это девчонка.

Она была худой, слишком стройной, с узкими плечами и тонкой шеей. Лицо — бледное, серьёзное, почти детское. Ни намёка на ту плотскую уверенность, которую он привык видеть у женщин.

Йенн машинально сравнил.

Айрен никогда так не стояла.

Айрен умела смотреть прямо. Умела улыбаться так, что кровь начинала бежать быстрее. У неё были округлые бёдра, тёплая кожа, живость и знание собственной власти над мужчиной.

И о чём только думал король…  — раздражённо мелькнуло у него в голове. —  Подсовывая мне такую жалкую невесту.

Он скользнул взглядом к королевскому наблюдателю — и тут же отвернулся. Король думал о границе. О порядке. О мире между Альбой и Англией.

Не о том, что теперь Йенну придётся делить ложе с той, кто, кажется, боится даже собственного дыхания.

Что с ней делать?  — мысль была грубой, честной. —  Как к ней прикоснуться?

Он никогда не знал девственниц. Ему нравились женщины опытные, смелые, «посочнее», как он сам про себя выражался. Молодые вдовы. Те, кто не замирал от страха.

Как Айрен.

Имя всплыло само, сладко и болезненно. Светлые волосы, маленькая родинка над верхней губой, мягкий смех, уверенные руки хозяйки, знающей себе цену.

Вот женщина , — с горечью подумал он. —  А это — обязанность.