— До берега рукой подать, — сказал он. — Держим курс. Камни лучше пучины.

Ответом стала волна. Потом ещё одна. Дождь хлынул стеной — холодный, тяжёлый, словно ночь решила обрушиться вся разом.

Карги закрутило, развернуло боком. Люди кричали друг другу, но слова тонули в ветре. И вдруг — резкий, оглушающий треск. Судёнышко ударилось днищем о камни.

В тот же миг Степана бросило вперёд. Он почувствовал, как что-то острое вошло в бок, как тело пронзила жгучая боль. Воздух выбило из груди, и он ушёл под воду, не успев ни крикнуть, ни вдохнуть.

Море сомкнулось над ним — холодное, тяжёлое, беспощадное.

Эдвард увидел, как Степан исчез в пене. Не раздумывая, он бросился следом. Нашёл на ощупь — плечо, ворот, тяжёлое, безвольное тело. Обхватил, рванул вверх, борясь с волнами, с камнями, с усталостью.

Плыть пришлось почти вслепую. Море не отпускало, тянуло назад, но берег был рядом — чёрной, неровной полосой сквозь дождь и вспышки молний.

Эдвард выбрался на камни, волоча Степана за собой. Упал на колени, потом снова поднялся, вытянул его выше, туда, где волны уже не доставали.

— Дыши… — выдохнул он, сам дрожа от холода и напряжения.

Степан закашлялся, судорожно втянул воздух. Сознание возвращалось вместе с болью.

— Ты… — хрипло сказал он, глядя на Эдварда сквозь дождь. — Ты вытащил меня.

Эдвард кивнул и разорвал ткань, осматривая рану. Кровь тёмным пятном расползалась по одежде, смешиваясь с солёной водой.

— Жив. Остальное — переживём.

Степан с усилием приподнялся на локте.

— Клянусь тебе, — сказал он медленно и твёрдо, — с этой ночи ты мне брат. Не по крови — по жизни. Пока дышу, не забуду.

Гроза начала отступать. Гром уходил вдаль, дождь редел, ветер слабел. В сером предрассветном свете берег проступал яснее — суровый, каменистый, с редкими соснами. Земля русичей.

Неподалеку раздался кашель.

Эдвард обернулся. У подножия склона, почти у самой воды, сидела Мойра, обхватив себя руками. Рядом с ней — ещё один человек. Измученный, побитый, но живой.

— Макар… — выдохнул Степан, узнав его.

Макар, один из его дружинников, поднял голову и слабо кивнул.

— Живы… значит, не зря.

Об остальных они не знали ничего. Море хранило молчание.

Свет медленно рождался над горизонтом. За их спинами осталась ночь — с цепями, кровью и штормом. Впереди была дорога. Тяжёлая, неизвестная, но своя.

И где-то в этой сырой, холодной тишине уже тянулась невидимая нить — родовая, упрямая, не знающая ни времени, ни моря.

…Я проснулась резко, будто меня выдернули из холодной воды.

Сердце билось тяжело, в ушах ещё стоял гул моря, а кожа помнила солёный ветер и хлёсткий дождь. Несколько секунд я не понимала, где нахожусь. Потолок спальни был слишком ровным, слишком мирным — совсем не таким, как низкое северное небо, нависшее над каменистым берегом во сне.

Это был сон.

И в то же время — не совсем.

Мне казалось, будто я не просто наблюдала. Я была частью происходящего — шла рядом, дышала тем же воздухом, чувствовала холод, страх и ту упрямую, почти светлую волю к жизни, которая не сдаётся даже тогда, когда всё против неё. Такие сны приходят ко мне нечасто, но всегда — перед чем-то особенным. После них я долго прихожу в себя, словно душа возвращается не сразу, словно часть меня задерживается там, в другой эпохе.

Кто Я? Меня зовут Ирина Волкова.

Я живу в двадцать первом веке. Скоро мне исполнится шестьдесят пять, и я уже отпущу себя на пенсию. Я много лет работала — честно, до усталости, до привычки не жаловаться. Я успешный аудитор, из тех, кому доверяют сложные дела и неприятные вопросы, потому что я привыкла видеть реальность такой, какая она есть, без прикрас и самообмана.

У меня нет детей.

И именно поэтому в моей жизни есть лошади.

Это не замена — это связь. Глубокая, тихая, настоящая.

В конный клуб я пришла больше тридцати лет назад — почти случайно, после одного особенно тяжёлого года. Тогда мне сказали:

— Попробуйте. Лошади чувствуют тех, кто умеет держать боль внутри.

Я попробовала. И осталась.

Я люблю запах конюшни — тёплый, живой, настоящий. Люблю, как лошадь фыркает, узнавая шаги. Как тёплые губы осторожно берут яблоко с ладони. С ними не нужно притворяться. Они чувствуют страх, злость, усталость — и принимают, если ты честна.

— Ты опять к своей, — улыбается тренер, когда видит меня.

— А разве можно иначе? — отвечаю я и провожу ладонью по тёплой шее.

В седле я всегда была собой. Там не важны возраст, статус, одиночество. Там есть движение, дыхание, доверие. Иногда мне казалось, что именно лошади научили меня держать спину прямо — и в жизни тоже.

Я бездетна. И это — не просто строка в анкете, а мечта и боль, с которыми учишься жить. В браке я прожила всего три года. Мы хотели детей — по-настоящему, до дрожи, до тихих разговоров по ночам и ладоней на ещё плоском животе. Не получилось.

— Прости, — сказал он тогда, глядя куда-то мимо.

— Я понимаю, — ответила я. И это была правда.

Он ушёл тихо, без скандалов, почти бережно. Я не виню его. Но иногда думаю: если бы судьба дала мне ребёнка, я была бы совсем другой женщиной. Возможно — мягче. Возможно — уязвимее.

Я живу одна. Ухоженная, собранная, с привычкой держать спину прямо. Фигура моя сохранила стройность — благодаря дисциплине, верховой езде и внутреннему ощущению меры. Макияж я люблю неброский — такой, который подчёркивает, а не прячет. Волосы у меня каштановые, давно поддерживаемые окрашиванием; я выбираю оттенок, каким он был у меня всегда — тёплый, живой.

Глаза… у моих глаз есть особенность.

Когда мне хорошо — они золотисто-карие, мягкие и тёплые.

Когда приходит напряжение или ярость — становятся зелёными, резкими.

А если появляется ненависть — редкое и тяжёлое чувство, — они темнеют, уходят в глубокий, почти чёрный зелёный. Я знаю это, потому что видела себя в зеркале в такие моменты и всегда пугалась: слишком уж чужим становился взгляд.

Я люблю фэнтези и путешествия. Старые города, камни с историей, северные побережья, где ветер касается кожи настойчиво и откровенно, словно проверяя, жива ли ты. Люблю дорогу — усталость тела, горячий душ в гостинице, чистые простыни и ощущение, что никто ничего от тебя не ждёт.

Меня всегда тянуло туда, где прошлое не выглядит мёртвым, а дышит рядом — стоит лишь остановиться и прислушаться.

И, наверное, именно поэтому мои сны так убедительны.

Я знаю имена: Степан, Эдвард, Ричард, Ирина, Эвелин, Йенн…

Я знаю их не из книг и не из архивов. Я знаю их так, как знают о близких, с которыми никогда не встречались, но почему-то уверены — они были. Их выборы, их боль, их любовь и их жажда вернуться домой отзываются во мне тихим, настойчивым эхом.

Иногда мне кажется, что я вижу не прошлое, а память. Не свою — но такую, что имеет право жить во мне. Память крови. Память долга. Память о тех, кто любил, терял, надеялся и всё равно шёл дальше.

Я лежала в темноте, прислушиваясь к тишине современной квартиры, и вдруг ясно поняла:

эти сны — не просто сны.

Это зов.

И если они вернулись именно сейчас, значит, родовая нить снова дрогнула.

А когда она натягивается — жизнь обязательно меняет направление.

Через пять дней я вышла на пенсию.

Утро было спокойным, ясным, без суеты — словно само время решило идти медленнее. Я дольше обычного стояла перед зеркалом, выбирая платье. Не строгое, но и не легкомысленное. Такое, в котором удобно прощаться и не стыдно начинать что-то новое.

— Ну что, Ирина Сергеевна, — тихо сказала я себе, — пора.

В офисе пахло кофе и свежей выпечкой. Переговорную украсили без излишнего пафоса, но с теплом: цветы, аккуратный стол, торт с надписью «Проверено. Надёжно».

— Ну наконец-то! — первой подскочила Марина из финансового контроля. — Я уже устала шутить, что ты у нас бессрочная.