— Я не бессрочная, — улыбнулась я. — Я просто долгоиграющая.

Когда шум немного улёгся, директор поднялся.

— Ирина Сергеевна, этот день мы, конечно, знали… но готовыми к нему быть невозможно.

Он посмотрел на меня внимательно, не формально, а по-человечески.

— За все эти годы ты была ориентиром. И, если позволишь личное… ты та редкая женщина, которая с возрастом становится не строже, а красивее. Спокойнее. Увереннее. Это дорогого стоит.

— Вот сейчас было нечестно, — ответила я, чуть приподняв бровь. — После такого уходить особенно сложно.

— Значит, мы всё сделали правильно, — усмехнулся кто-то.

Букет был тяжёлым, пах летним ветром. Были тосты, короткие истории:

— А помнишь тот аудит…

— Если бы не ты…

— Я тогда впервые понял, что значит «без вариантов».

— И что теперь? — тихо спросила Марина, когда стало тише.

— Теперь я позволю себе не спешить. Читать. Путешествовать. Чаще ездить в конный клуб. Просыпаться без будильника. И просто жить.

— Осторожно, — усмехнулась она. — Такие, как ты, когда начинают просто жить, обычно всё усложняют.

Я улыбнулась и промолчала.

Она попрощалась спокойно. Забрала пальто. Вышла.

Пенсия легла на плечи не тяжестью — пустым временем, которое ещё предстояло наполнить.

Дома я переоделась — как всегда — в джинсы и клетчатую рубашку, заварила чай и посмотрела на книжную полку. Фэнтези стояло отдельным рядом — женщины, которые попадали в прошлое, в камень, холод, чужие судьбы. Там всё было честнее: если выжил — значит, нужен.

Я собиралась остаться дома. Правда. Но телефон завибрировал.

— Мы внизу, — написала Марина. — По бокалу — и разойдёмся?

Я вздохнула, надела пальто и спустилась. Мы посидели недолго. Я отказалась от такси — привычка доверять себе и дороге была сильнее.

— Напишешь, как доедешь, — сказала Марина.

— Обязательно.

Вот почему я снова оказалась в машине.

В тот вечер шёл дождь. Асфальт блестел. Фары расплывались. Я ехала спокойно — без музыки, без мыслей. Телефон завибрировал.

Неизвестный номер.

Я потянулась отключить звук — и вдруг почувствовала знакомое напряжение. То самое, что бывало на проверках. Когда цифры сходятся слишком гладко.

Удар был резким.

Точным.

Не случайным.

Машину вынесло на встречку.

И в этот миг — уже падая в темноту — я поняла.

Восемь лет.

Тюрьма.

Конфискация.

Большой кабинет в мэрии. Чиновник с тяжёлым взглядом и затаённой ненавистью. Его слова:

— Вы ещё пожалеете.

Тогда они показались пустыми. Я не ответила. Просто довела аудит до конца.

Он ждал.

Привет из прошлого , — мелькнуло напоследок, прежде чем тьма сомкнулась окончательно.

Металл взвыл, стекло разлетелось россыпью острых звёзд —

и тьма сомкнулась, как тяжёлая створка сундука, запертого на вековой замок.

Она вдохнула — и едва не задохнулась.

Воздух был сыр и тяжёл, напитан дымом, настоями трав и холодом камня. Он резал грудь, словно зимний ветер с моря, и каждый вдох давался с трудом, будто тело отвыкло от самой жизни. Руки лежали безвольно, налитые слабостью; ноги не откликались вовсе, словно их у неё и не было.

— Нет… — попыталась она выговорить, но звук вышел глухим, сорванным, недостойным слова.

Страх поднялся мгновенно — не панический, а древний, животный.

Где она?

Почему тело не слушается?

Почему боль и холод — такие настоящие?

Под спиной — камень. Голый, беспощадный. Холод вползал сквозь ткань, добираясь до костей. Где-то рядом потрескивал огонь — живой, настоящий, отбрасывающий пляшущие тени. Это был не привычный свет, а тот, что согревает и пугает одновременно.

— Миледи… ради всех святых, тише… — прошептал женский голос, дрожащий, как свеча на ветру.

Она распахнула глаза — и мир раскололся.

Свет был мутным, неровным, словно сквозь слюду. Над ней возвышался балдахин из тёмной ткани, тяжёлой и глухой, будто сама ночь легла на кровать. Потолок был низок, каменный, иссечённый трещинами и временем. Никакой белизны, никакой чистоты — лишь суровая древность.

Я умерла?  — мелькнула мысль, холодная и неожиданно ясная.

Она попыталась повернуть голову — и боль взорвалась в висках, острая, как клинок. И вместе с нею хлынуло чужое.

Не воспоминания — тени.

Длинные коридоры, где эхо шагов звучит слишком громко.

Резкий ветер, бьющий в лицо.

Чёрное море далеко внизу, с глухим рёвом разбивающееся о скалы.

Голоса — грубые, чуждые, с твёрдым акцентом.

Холодные пальцы, сжимающие запястья.

И имя, повторяемое вновь и вновь, как приговор.

Эвелин.

— Она очнулась! — вскрикнула женщина.

Чьи-то руки коснулись её плеч — слишком поспешно, слишком крепко. Она дёрнулась, неосознанно, и вдруг осознала то, что испугало сильнее всего: тело было иным. Молодым. Худым. Слабым. Лёгким, как у девы, не познавшей ни лет, ни силы.

— Не… не трогайте… — вырвалось у неё, и голос прозвучал высоко, мягко, совсем не так, как она ожидала.

— Господь милостив… — прошептала женщина. — Миледи, вы целую неделю в горячке лежали. Мы уж думали… — она перекрестилась и не договорила.

Неделю…

Она закрыла глаза, стараясь удержать себя — имя, жизнь, годы. Но вместо этого память ударила вновь, яростно и жестоко.

Холодная опочивальня.

Свечи, отбрасывающие длинные тени.

Мужчина — высокий, тёмный, чужой.

Тяжесть тела. Давление.

Ровный, безучастный голос:

— Это брак по приказу короля.

Боль — унизительная, невыносимая.

Слёзы, которые нельзя пролить.

И пустота после.

Она застонала и сжала пальцы — и увидела их.

Тонкие. Белые. Слишком изящные для труда. Руки молодой женщины.

— Зеркало… — прошептала она.

— Вам нельзя, миледи, — испугалась служанка. — Вы ещё слабы.

Но зеркало всё же поднесли.

Металлическое, потемневшее от времени, с мутной поверхностью. Отражение дрогнуло — и она увидела лицо.

Юное. Красивое строгой, северной красотой. Высокие скулы, полные губы. Волосы — каштановые, густые, волнистые, спутанные после болезни, тяжёлой волной спадающие до самого пояса. И глаза…

Глаза были её.

Глаза Ирины Волковой.

Глаза рода Волковых — с их древней, пугающей особенностью.

Сейчас они были золотисто-карими, испуганными, живыми. Но в глубине уже таилась зелень — настороженная, тёмная.

— Как… как меня зовут? — спросила она.

Служанка побледнела.

— Леди Эвелин Маккена, — ответила она тихо. — Дочь лорда Ричарда Корвида.

Имя легло тяжело, словно кованая дверь захлопнулась за спиной.

И тогда — она услышала голос.

Не шёпот памяти.

Не плод горячки.

Голос прозвучал ясно, глухо, будто из самой крови, из глубины костей и сердца — тёплый, властный, старческий и бесконечно родной.

Встань, внучка…

Я рядом.

Я помогу сберечь.

Это твои дети.

Она вздрогнула всем телом. Воздух будто дрогнул.

И вместе с голосом пришло знание — не мысль, не образ, а истина.

Эвелин была сломлена. Она устала — очень устала. Болезни, страх, чужая воля, тяжесть ранней беременности и родов истощили её до последней капли. И умирая, в горячечном бреду, она мысленно взмолилась — не к святым и не к людям:

Бабушка… если ты на небесах, помоги. Защити моих детей.

И в тот миг, когда дыхание стало редким и тьма подступила вплотную, ей показалось, будто сквозь боль и холод прорезался ответ:

Внучка… внучка… помогу…

Этот ответ и стал мостом.

— Дети… — прошептала она, и сердце рванулось. — Где мои дети?

— Они живы, миледи, — поспешно сказала служанка. — Здоровы. С кормилицей. Горячка их не тронула.