Фалес Гомункул горит: обольщенный Протеем, Он яркий, чарующий свет издает. То признак могучего к жизни стремленья. Мне слышатся робкие стоны томленья, – Он хочет разбиться о блещущий трон… Сверкает, блестит, разливается он! Сирены Все волны проникнуты чудом огнистым; Дробясь, они искрятся пламенем чистым, Сверкают, колышутся, плещут огнем; Тела засияли во мраке ночном; Все море великое пламя объяло. Хвала же Эроту: он жизни начало! Слава морю и волненью, Волн с огнем объединенью, И огню и вод разливу, И свершившемуся диву! Всеобщий хор Слава кроткому зефиру! Слава тайн подземных миру! Славу вечную поем Всем стихиям четырем! Действие третье
Местность перед дворцом Менелая в Спарте Входит Елена в сопровождении хора пленных троянок с Панталис, предводительницей хора, во главе. Елена Хвалой одних, хулой других прославлена, Являюсь я, Елена, прямо с берега, Где вышли мы на сушу, и теперь еще Морской живою зыбью опьяненная, Которая с равнин далекой Фригии Несла нас на хребтах высоких, пенистых В родные наши бухты – Эвра [35] силою И милостью великой Посейдоновой. А там, внизу, царь Менелай, с храбрейшими Из воинов свое прибытье празднует. Прими ж меня приветливо, высокий дом! Воздвиг тебя, на родину вернувшися, Отец мой Тиндарей у склона славного Холма Паллады; здесь я детство видела. Ты всех домов спартанских был роскошнее, Когда в тебе, играя, с Клитемнестрою, С Поллуксом братом я росла и с Кастором. Приветствую и вас, о двери медные! Когда-то вы навстречу распахнулися Гостям – и вот, один из многих выбранный, В вас Менелай явился женихом моим. Откройте их! Спешу теперь исполнить я Приказ царя, как долг велит супружеский. Одна войду я! Сзади пусть останется Все то, что вкруг меня кипело бурею По воле рока! С той поры как вышла я Отсель во храм Цитеры, беззаботная, Чтоб долг священный свой свершить, и схвачена Была фригийским дерзким похитителем, Да, с той поры – увы! – свершилось многое, О чем так любят люди все рассказывать И что услышать тягостно несчастному, О ком молва, разросшись, стала сказкою. Хор Ужель презришь, царица цариц, Свой дар почетный, благо из благ? Славнейшим ты счастьем владеешь одна: Из всех величайшею славой красы. Герою предшествует имени гром, Затем он и горд. Но даже упрямец склоняет чело Пред всепокоряющей силой красы. Елена Довольно! Царь, супруг мой, вместе плыл со мной И к городу вперед теперь послал меня; Но что в душе замыслил он – не знаю я. Супруга ль я, царица ли по-прежнему Иль жертвою паду я гнева царского И злой судьбы, терзавшей долго эллинов? Добыча я, но пленница ль – не ведаю. Судьбу и славу, двух красы сопутников Сомнительных, двусмысленно бессмертные Мне предрекли; и даже на пороге здесь Я чувствую их грозное присутствие. На корабле смотрел супруг невесело; Он на меня лишь изредка поглядывал И слова мне приветного не вымолвил, Как будто мне недоброе готовил он; Когда ж, войдя Эврота в устья тихие, Земли родной ладьи его коснулися, Промолвил он, как будто Богом движимый: «На брег морской отсюда выйдут воины, Устроить их на время тут останусь я, А ты ступай по берегу священному, По берегу Эврота плодородного. По низменной равнине направляй коней В долину ту, горами окруженную, Где прежде было поле плодоносное, А ныне Спарта, город мой, красуется. Прибыв туда, поди в высокий царский дом И там сбери служанок, мной оставленных С хозяйкою, разумной старой ключницей. И пусть тебе покажут все сокровища, Которые отцом моим накоплены И мной в войне и мире увеличены. Конечно, ты увидишь все в дому моем В порядке, ибо должен царь, придя назад, Имущество найти свое нетронутым, На том же месте, где его оставил он: Не смеет раб менять того, что сделал царь». Хор О, пусть богатства сладостный вид Твои утешит очи и грудь! Златые запястья и блеск диадем Покоятся гордо в надменной красе. Но стоит, царица, тебе захотеть, И все – налицо; И вступит – о диво! – в неслыханный спор С алмазом и златом твоя красота. Елена И дальше так сказал мне повелитель мой: «Когда же там в порядке все осмотришь ты, Треножников возьми ты, сколько надобно, Сосуды все священные, которые Нужны жрецу, когда обряд свершает он, Котлы и чаши, также блюдо круглое; Воды налей ты из ключа священного В высокие кувшины; приготовь еще Ты дров сухих из дерева горючего И острый нож, со тщанием отточенный. О прочем же сама должна подумать ты». Так он сказал и в путь затем послал меня. Но что хотел он в жертву принести богам Из всех земных созданий – не сказал он мне. Здесь тайна есть; но больше не забочусь я: Известно все бессмертным лишь, которые Свершают то, что в сердце их задумано. Добром ли, злом ли смертным то покажется, Сносить должны покорно всё мы, смертные. Нередко жрец, подняв секиру тяжкую, Над жертвою склоненной заносил ее, А опустить не мог: была помехою Рука врага иль близость Бога вечного. |
