У П. аж горло сдавило. Но он с собой справился.

— Сейчас внукам награбленное возвращают, — дом можно вернуть.

— Я знаю. Но никто из родственников не стал связываться. Ну их. Пусть берут, если они такие жадные… Да и раз это произошло, то нас, наверное, от этого имущества надо было освободить. Не нужно оно нам тогда было… — Галя помолчала. — А деду как сыну раскулаченного во время войны оружие не давали. Так он всю войну кашеваром и был. Каждый день в окопы ведра с едой носил. Без оружия…

— Неблагонадежный?

— Да. Он хотел воевать, просил оружие, ведь все равно на передовой, но коммунисты не давали…

— И выжил, — задумчиво сказал П. — Всю войну под пулями, да притом не в окопе, — ведро ведь ползком не пронесешь. Интересная ведь деталь! Всю войну и это притом, что средний срок жизни на передовой — три дня… Получается, был сохранен!.. Скажи, а этот дед по отцу или по матери?

— По матери.

— Значит, по законам психологии я должен на него больше походить, чем на другого деда. Похожие мы, значит, получается. Только вот чем? Он что, крупный был?

— Нет. Совсем наоборот — небольшого роста. Плотником был. Да каким! Его даже из дальних деревень нанимали. А мы, дети, всегда ждали его возвращения. У нас даже такое соревнование было: кто первым к нему добежит. Какой визг стоял, пока бежали! Но у него все равно всегда конфет на всех находилось. Ради чего тогда бежали — не знаю… Как бы далеко он ни работал, никогда там ночевать не оставался — всегда домой приходил. Пешком по много километров приходилось идти. Он вообще любил ходить…

— Так! Вот и первое сходство! Когда идешь, лучше всего думается! Я тоже по несколько часов в день пешком хожу… Может, он нарочно работу в дальних деревнях выбирал, чтобы было оправдание пройтись подумать?.. Похоже… А вот насчет конфет с меня спрос никакой… Значит, говоришь — неблагонадежный?.. Интересно получается! У меня отец хотя и не был репрессирован, но угодником не был. В конце концов, и твой дед, и мой отец под пулями были сохранены… А ты знаешь, ведь был в жизни отца такой бой, когда пройди пуля в полумиллиметре в стороне — и я бы никогда не родился… — И П. рассказал, как это было.

— Интересно. Может — совпадение? — сказала Галя. — Случайность?

— Может быть, — пожал плечами П., — хотя случайно даже кирпич на голову не падает… Но я еще одного знаю, который всю войну на фронте — и тоже целым остался. Как он мне помог! Это ж потрясающая история! Я тогда после болезни в разрушающемся доме жил, на севере Молдавии… — И П. рассказал. Коротко. Но про прощальные, уже в дверях, слова деда, что он — русский, и что дети его — в России, не сказал — зачем?

Галя задумалось.

— Его приход — не случайность, — сказала она. — Такое ощущение, что эта встреча была чем-то очень-очень важным…

— Наверно, — согласился П. — Только я, похоже, до конца не понял, что же было самым в его вести главным.

— А мы вместе подумаем, — сказала Галя и потерлась щекой о плечо П.

На берегу опять запел хор, на этот раз нечто более, чем прежде, торжественное, тем показывая, что приготовления к обряду закончены. Дирижировала уже не жена пастора, а его сестра. Все собравшиеся на берегу — и привезенные на грузовике адвентисты, и собравшиеся купальщики — заметно подтянулись и стали как-то строже. Продолжали еще подходить привлеченные пением хора отдыхающие. Из импровизированных раздевалок стали выходить люди. Одеты они были в одинаковые белые лабораторные халаты. У мужчин головы были не покрыты, а на женщинах были белой материи косынки, из-под которых выглядывали куски полиэтиленовой пленки, — намотали, чтобы не замочить волосы. Из восьми крещаемых пятеро были гагаузами, хотя население в округе было далеко не гагаузское. Лабораторные халаты привычно ассоциировались с лабораториями и экспериментами.

Когда хор закончил петь, вперед шагнул один из приезжих пасторов-начальников. Одним движением руки он построил сбившихся было в кучу крещаемых в ровную шеренгу и начал проповедь о спасении. Поскольку крещаемые это все уже много раз слышали, то тридцать минут говорения явно были рассчитаны только на привлеченных хором купальщиков.

— Не так, — обернувшись к П., сказала Галя. — Я себе не так это представляю. Почему обязательно — халат?

— Не знаю, — пожал плечами П. Он сам ровно семь лет назад был крещен в таком же халате, только происходило это в баптистерии (небольшой храмовой купели, наполненной подогретой водой) в центре Москвы, и ни тогда, ни впоследствии не задумывался: почему халат. — Так им нравится, наверное. Эстетическое предпочтение. Вообще говоря, это уже давняя традиция. Не одно десятилетие так.

— Не так, — повторила Галя. — Надо надеть самое лучшее платье — и вообще все лучшее. Ведь праздник же!

— Так и давай, — сразу же согласился П.

— Что?

— Завтра ты наденешь свое лучшее платье, — и я тебя покрещу. В конце концов, ты и собеседование прошла, и совет церкви хоть и поодиночке, но проголосовал за твое крещение.

Галя ничего не ответила и опять стала смотреть на происходившее у кромки воды.

Ждать, когда проповедник, как ругательствами пересыпавший речь латинизмами типа «мы сейчас имеем возможность иметь благословение наблюдать манифестацию Святого Духа», наконец, закончит повторять про «духовность» те прописные истины, которые с некоторых пор стали публиковаться даже в бульварных газетах, — было невыносимо мучительно. Но проповедник все говорил и говорил, и конца, похоже, было не дождаться.

— Давай, — после размышления, наконец, ответила Галя.

— Тогда прямо с утра. Позавтракаем — и сюда.

— Только не на это же самое место. Хорошо, Алеша?

П. наклонился и поцеловал Галю в висок.

— Конечно. Как скажешь…

Обряд над крещаемыми был проведен без осложнений, по отработанной десятилетиями, если не столетиями, методике.

После поздравлений и непременных букетов цветов обратно всех отвезли на том же грузовике.

А вот самим на следующий день попасть на противоположный от Болграда берег лимана было непросто: топлива на Украине после развала Союза не было, и рейсовые автобусы были отменены. А это означало восемь километров пешком по жаре. Но ни Галю, ни П. это не смущало, и они втроем с дочерью отправились.

Но им повезло: когда они из военного городка, где снимали квартиру, спустились через сосновые посадки к дороге, рейсовый автобус как раз появился из-за поворота.

П. поднял руку, — и автобус остановился.

От центральной площади гагаузского села, конечной остановки автобуса, до озера надо было еще идти — около получаса.

— Как хорошо, — сказал П., когда, свернув с разбитой проселочной дороги, они вышли на берег. — Ни одного человека!

— Ну и замечательно, — сказала Галя. — Нечего театр устраивать.

Они шли по тропинке вдоль кромки воды, выбирая где остановиться. Подошли к тому месту, где вчера проводили крещение. Ни одного человека!

— Пойдем дальше, — даже не замедляя шага, сказала Галя.

Они пошли дальше. П. пропустил Галю вперед — пусть выбирает сама.

— Смотри, как уютно! — обернувшись сказала Галя. — Мне здесь нравится.

Лужайка была небольшая, в десяток шагов шириной, наполовину затененная ореховыми деревьями.

— Ну и прекрасно, — снимая рюкзак, сказал П. — Здесь и остановимся. — И принялся распаковываться: одеяло, мяч для дочери и прочее.

— Не сразу, — хотя П. еще ничего не успел предложить, сказала Галя, — надо сосредоточиться… Она стала перебирать в рюкзаке вещи. Пересмотрела все клапаны, потом опять рюкзак и опять все клапаны. — Какой ужас, — наконец сказала она. — Я осталась без купальника. Деталей взяла две, но при этом ни одного «верха».

Все рассмеялись — пуще всех дочка: возраст такой — двенадцать лет.

— Ничего страшного, — сказал П. — Кругом — ни души! И так даже красивее.

— И все же… — смущенно сказала Галя. И осталась в футболке.