Отсюда приходим к очередному парадоксу: главную религиозную войну XX столетия Бог вел на стороне единственного в мире атеистического государства!

Это — нормально: Бог, будучи предельно творческой Личностью, никогда не повторяется. Он — такой.

Это самоочевидное духовное знание о взаимоотношениях Бога и метанации можно подтвердить даже математически.

Вообще интерпретация фактов зависит исключительно от мировоззрения и психологической принадлежности к той или иной части трехцентрового мира. Ясно, что толкований того или иного факта будет три типа.

Скажем, о чем свидетельствует то, что в России госбезопасность, самая хорошо оплачиваемая организация, в течение нескольких поколений занималась охотой на Библии и их уничтожением; в то время как в Соединенных Штатах Библии сходили с печатных станков непрерывным потоком, так что на каждого жителя приходилось их по нескольку штук, а коллекционеры и профессионалы кафедр и вовсе могли похвастаться десятками Библий в различных переводах и обложках — и такой, и эдакой? О чем свидетельствуют эти внешние обстоятельства? О сатанизме России — как учат демократы? О святости Америки? Или о противоположном?.. В самом деле, зачем вырывать оружие из рук остывшего трупа — оно уже бессильно.

Можно ли знать Истину без перелистывания той или иной книги, скажем, Библии? Можно ли познавать библейские истины, пользуясь только родовой памятью и критическим мышлением?

Математиками одной из восточноевропейских стран незабвенного социалистического лагеря была поставлена странная на первый взгляд задача: рассчитать, сколько понадобится лет, чтобы в крови у каждого жителя их страны оказалась хотя бы капля княжеской крови.

При расчете предполагалось, что жены до адюльтера (внесемейного валабиянства) вообще не опускаются, то же самое отличает и мужей. Предполагалось также, что потомство князя выживает на общих основаниях, — все потомки князя-родоначальника и по мужской, и по женской линии не могут занимать единственный престол, и слабейших, в иерархическом смысле, не убивают, но все они спокойно растворяются в рядовом населении.

Согласно расчетам любознательных математиков, получилось, что для проникновения княжеской крови в каждого жителя их восточноевропейской страны 400 лет вполне достаточно. Для страны покрупнее срок, конечно, будет чуть больше, но принцип понятен. (Хаотичное валабиянство не убыстряет, но только упрощает процесс, снимая сословные преграды, а также разрушая традиционное брачное обособление «внешников» и «внутренников».)

Сюжет можно сформулировать и так: если к народу присоединяется какой-нибудь способный к деторождению князь, то уже через четыреста лет (каких-то десять-двадцать поколений!) все население может считать себя приобщенным к голубой крови и обращаться друг к другу просто: князь.

Итак, у каждого ныне живущего человека в роду были и «внешники», и «внутренники», и неугодники.

В каком-то смысле каждый видел, как распинали Христа: евреев явно не по одному на каждый народ, следовательно, еврейская кровь — по причине в том числе и валабиянства — есть в жилах каждого. Как и кровь, скажем, филистимлян. Или немцев. Или — чего уж там! — русских.

Возможности наши — трехцентровы; родовая память у каждого — многотомна.

Действительно, родовую память человека можно представить как некую обширную многотомную библиотеку. Ею человек воспользоваться не только может потенциально, но и пользуется в действительности, неважно, осознает он это или нет. Проявляется это, прежде всего, с невыгодной стороны — в воспроизведении унаследованных неврозов.

Самые из них актуализованные и формируют объединения исполнителей — исполнителей неврозов, — особенно падких на волю своих (по неврозу) вождей, тоже невротиков.

Разные национальности не только формируются, но и сохраняются разными неврозами (типом преступлений прошлого — преступлений той или иной заповеди Десятисловия).

Но есть неврозы и наднациональные.

На один из них и обратил внимание Зигмунд Фрейд — и, потрясенный, отказался от пустопорожнего университетского суверенитического знания.

Это — невроз протоорды.

По Фрейду, это как бы общая бумага для всех книг библиотеки родовой памяти; бумага, насыщенная информацией, — основа для последующих «записей».

Конкретные обстоятельства жизни отдельного индивидуума зависят только от того, какой том он позволяет себе из этой библиотеки вытащить.

Но человек может решиться и вытащить неугоднический том, — и начать жить.

Ведь этот том, в отличие от всех остальных, написан на другой бумаге — Божьей, той, которую Фрейд в своих концепциях не заметил.

Всякая Истина — библейская, где бы она ни обнаруживалась, — но принять ее может только неугодник.

И ему для познания Божьей Истины не обязательны типографские книги.

Апостол живет в каждом из нас, весь вопрос в том, будет ли ему разрешено продолжить свое приостановившееся со смертью лучшего из предков развитие.

Подобное — к подобному; поэтому на планете кроме разных стай, в которые их элементы «тянет», можно, должно и полезно искать и выявлять метанации, в которые собираются неугодники из различных народов.

Неугодники в некрофилогенной культуре* незаметны, в ней ценятся образцы болезненной психики, на вершины субиерархий возносятся уроды. Но неугодники заметны по результатам производимых действий; особенно же ярко — во время отражения нападения сверхвождя на Родину, метанацию.

Во время Второй мировой выяснилось, что Гитлеру в самые трудные месяцы 41-го сопротивлялись только два этноса: этнические русские и этнические сербы.

«Этнические сербы» — понятие условное: «сербами» стали в XIX веке называть себя все христиане-некатолики (православные и представители малых церквей — вне зависимости от национальности) близлежащих к Сербии земель, после того, как в результате освободительного от турецкого ига восстания образовалось это государство. Но и в прежние времена сербами себя называли выходцы из разных народов. В частности, в XIV–XV веках в православной Сербии (а может, наоборот — в сербском православии?) спасались от «внешнической» католической инквизиции еретики со всей Европы — разумеется, неугодниками были не все беглецы, бежали в Сербию также и «внутренники» самых разных национальностей.

Вообще, размышляя над историей Югославии и сербов в особенности, трудно не сообразить, что многие из обрушивавшихся на сербов несчастий — карательные крестовые походы, нашествие мусульман, нападение гитлеровцев — вели к очищению их от «внешников» в первую очередь. Протосербов пространственно пододвигали, не желавшие стайного «внешничества» компактно уходили в сторону, а «внешники» оставались и массово принимали ислам или католичество — в зависимости от внешней атрибутики волны насильников. Результаты этого расслоения классически проявлялись во все времена, даже во времена социалистического лагеря: югославский социализм был существенно более торговый и капиталистический, чем в остальных социалистических странах. Внутри же страны сербы отличались от, скажем хорватов, с готовностью работающих на конвейерах, своими крестьянскими пристрастиями и тем, что они им не изменяют, несмотря на более низкий, чем у хорватов, уровень жизни.