Полибий, разумеется, далеко не Фрейд и уж тем более не Лев Толстой. Если бы Полибий расширил поле зрения, то заметил бы, что уже у некоторых копытных если вожак чем и превосходит свое стадо, то силой отнюдь не физической. Да и не смекалкой тоже, и не опытом, и не здоровьем. В особенности это заметно у обезьян и у людей (Наполеон, Гитлер, Сталин и т. п.).

Но сердцу не прикажешь: действительно, люди прислушиваются не к разуму, поэтому очевидно, что Полибий выбирал себе философию и примеры из природы по тем же подсознательным критериям, что и любовника.

Однако главное Полибий заметить смог: в начале была толпа, и толпа была у вожака, и вожак для нее был бог.

Далее, в трактовке «внешника» Полибия, эрудированного в исторических событиях обильной государствами Греции, происходило следующее (Полибий, VI, 4:1–9).

Благородный монарх — царь над городом-государством — в процессе властвования превращался в свою нравственную противоположность — тирана с соответствующими приемами правления. Измученные прихотями и несправедливостями самодура лучшие люди подвластного тирану города стараются его свергнуть. Силу может одолеть только, по Полибию, еще большая сила. Тирана свергают и начинают править нравственно наиблагороднейшие люди общества, несколько человек — аристократия. Истинная аристократия управляется на выборной основе, выбираются только справедливейшие и разумнейшие люди (VI, 4:3). Но уже во втором поколении, по наблюдениям Полибия, благородная аристократия вырождается в свою противоположность — олигархию. Это тоже власть нескольких людей, но правит этими людьми порок: снедающая жадность («внутренники»? — А. М.) и (или? — А. М.) страсть к насилию («внешники»? — А. М.).

В государстве торжествуют безобразия, граждане (демос) в конце концов якобы не выдерживают глумления над собой и свергают нескольких во имя всеобщего самоуправления — наступает демократия. Ее отличие от охлократии — по Полибию — заключается в том, что все-все толпящиеся на рыночной площади движимы стремлением к справедливости и действуют бескорыстно и бесстрастно.

По Полибию, демократия в охлократию все-таки вырождается, и притом быстро, стадо же без вожака не может, появляются демагоги, среди них побеждает сильнейший, и — вот оно! — опять монархия! Начинается новый исторический цикл смены типов государственного устройства.

Последняя мысль у Полибия особенно «сильна»: гнусная толпа выбирает над собой царствовать наиблагороднейшего — ни дать ни взять толпа евреев, науськанная бесами, пытающаяся хитростью поставить Христа-Истину царем-администратором (Иоан. 6:15) — а затем Его распявшая.

Но, Полибий, — а с тобой, Страбон сказал, спорить почетно, — это все чушь: авторитарная или плутократическая власть чужда не только Христу, но и вообще всякому минимально мудрому человеку. Монархии, так уж чтобы монархии, бывают только в сказках для народа, иерархия — всегда тирания, да и демократия — всегда охлократия. Что же касается привлекательной видимости с голосованиями, выражаясь по-современному, имиджа, — так то правила игры, вранье для усиления кайфа толпы… Так что, брат-историк, стоило бы тебе разобраться с твоей системой ценностей, отказаться от любовников, найти себе женщину, а лучше — половинку, и все станет на свои места и в политике, и во многом другом…

Но, оставаясь рабом множества суеверий, Полибий, тем не менее, совершенно верно подметил, что внешняя форма управления есть проявление того, что происходит с совокупностью людей как целым, — разве только не произнес он слово «стая».

Полибий был также абсолютно прав, сказав, что всякая демократия (в те времена, похоже, «внешническая») непременно вырождается в тиранию.

Или иначе: тирании должна предшествовать демократия!

Или иначе: всемирной иерархии с явным вождем должна предшествовать развитая всемирная демократия!

Предшествовать должна именно демократия, а не совокупность мелких тираний-царств.

Апофеоз демократии — это когда исполнитель повинуется даже без вербальных приказов. В новое время не кто-нибудь, а именно демократ Наполеон, величайший гипнотизер своего времени, выдвинул лозунг, что каждый солдат должен действовать самостоятельно, не дожидаясь приказов. Такое поведение во время наступления более эффективно — как минимум, нет нужды прибегать к системе письменных приказов, весьма медлительной. Занятная самостоятельность, тем более если вспомнить, что даже орудийные батареи в присутствии молчащего Наполеона палили в унисон — сотни удаленных друг от друга орудий!

Естественно, когда нет достаточно сильного вождя, приходится прибегать к диктатуре показательных казней, децимаций и письменных приказов, и так до следующего сверхвождя — что и воспринимается как циклическое движение.

Это и есть якобы циклическая составляющая истории — сильного вождя (демократия) сменяет слабый (тирания).

О том, что пришел мировой Сверхвождь, можно будет узнать по тому, что на всей планете установится «истинная», «настоящая» демократия.

О безнравственности демократии, вступая в противоречие с поднимавшими голову идеологами, говорил и такой хороший человек как Лев Николаевич Толстой. Основываясь на нравственном чувстве, Толстой заявлял, что любая власть одного человека над другим безнравственна в принципе — и развращает. Ужасно, когда правит один, но несравнимо хуже, когда во власти участвуют все. Жить в обществе, в котором не один человек, а все население участвует во властном разврате, Человеку (с большой буквы) особенно отвратительно. Поэтому демократия (власть многих) хуже монархии (власти одного).

Елена Уайт (1827–1915), повторяя ту же мысль, подходила к ней несколько иным, чем Полибий и Толстой, путем. К «колесу» истории она подошла классическим пророческим способом — вернее, была подведена.

За ней не оставалось неисповеданных грехов, которые бы пришпоривали ее веровать, что новые технические устройства сделают человечество совершенней.

И насчет эволюции проплутократической политической и законодательной системы, «лучшие» образцы которой выставляются на обозрение именно в Америке, она тоже не заблуждалась.

В частности, она пророчествовала, что кичащаяся демократическими традициями Америка, вопреки мнению населяющей ее толпы о божественном происхождении демократии, в недалеком будущем, перед Вторым Пришествием непременно станет мировой тиранией. Она предсказала, что Америка, при жизни Елены Уайт кичившаяся своим протестантизмом, по духу станет католической (деспотичной — не важно, во «внешнической» или во «внутреннической» форме), и это приведет к новой волне инквизиции (хотя и несколько более «цивилизованной» в смысле формы уничтожения инакомыслящих).

Уточним: инквизиции спонтанной, естественным образом «узаконенной» голосованиями в парламентах.

И вот в этот-то период вновь и вновь проворачивающееся «колесо» истории Господом будет остановлено — Вторым Пришествием Христа!

Второе Пришествие Христа — событие не случайное, в том смысле, что время его определяется не по прихоти, — время Дня Господня строго закономерно. Строгая закономерность Второго Пришествия Христа среди прочего всегда подчеркивалась тем, что пророки предсказывали его не само по себе, а включали в цепь пророчеств.

Пророческая цепь — это предсказание не одного события, но целой последовательности событий; в этом закономерном ряду отдельный эпохальный узел планетарной истории предсказывается с той естественностью, с какой земледелец, перекатывая на ладони пшеничное зерно и удостоверившись в его целости, уже видит будущее: сначала будет вспахано поле, затем посеяны зерна, борона прикроет их землей, потом появятся всходы, зазеленится все поле, потом выйдет колос, и так до зрелого доброкачественного зерна. И так будет, — если не погаснет солнце и вовремя будут выпадать дожди.