— А почему не директора винзавода? — спросил П. с иронией. Причиной же иронии было то, что по «Церковному руководству» член церкви не имел право участвовать ни в производстве, ни в распространении алкоголя. — Он тоже с дипломом.

— А ты разве не знаешь? — удивилась гагаузка.

— Что?

— Так он же еще не крещеный!

— Разве? Не знал.

— Но судя по всему, скоро крещение примет. Уж столько мы церквями за него молились!

— С подачи пастора что ли? — кивнул П. в сторону воркующих пасторов-гагаузов.

— А кого же еще?! Его-его! А сколько он, наш пастор, к директору ходил, сколько уговаривал! Так что скоро крещение примет. И уж только после станет учителем.

(Так, кстати говоря, и случилось.)

«А Галю вот не то что не уговаривают, а наоборот…» — подумал П. и сказал:

— Понятно.

Хотя ни в тот момент на берегу, ни в тот даже год так еще ничего и не понял.

— А что до евреев, — назидательно продолжила гагаузка, — так это пророчество известное. Сказано: перед самым Вторым Пришествием евреи будут присоединяться к народу Божьему в большом числе.

Действительно, такое пророчество адвентистам было известно. Причем ссылались не только на Елену Уайт, но и на некий стих из Библии. Вся адвентистская иерархия, включая и утвержденный американцами преподавательский состав семинарии, толковали это пророчество, по сути, следующим образом: хотя евреи в десятках поколений Христа и отвергали, но тут вдруг, чудесным образом, чудотворно массово уверуют, покаются, родятся свыше и станут присоединяться к церкви адвентистов — дескать, Бог силен еще и не то в их душах совершить. Предположить же в этом пророчестве обратный смысл — что народ Божий (в смысле: та из деноминаций, которая будет носителем — но лишь на бумаге — наиболее верной системы догматики) всего-навсего, как и предсказано Еленой Уайт, деградирует донельзя, жуликами («внутренниками») станут уже практически все пасторы, соответственно, и почти вся церковь, потому-то и ставшая с массовыми невозрожденными евреями совместимой, — такое в иерархии, несмотря на отчетливость пророчеств, не могли даже предположить. Не евреи массово и чудотворно изменятся, это — чушь, а церковь постепенно деградирует в иерархию, и закономерным образом на планете возобладает «внутреннический» тип стаи, которая поглотит также и «народ Божий».

Вообще, если присоединения значительного числа евреев к «народу Божию» совместить с более чем отчетливыми предсказаниями о том, что Божьих людей в «народе Божьем» практически не останется, а также с предсказанием, что церковь адвентистов приобретет заметное влияние в мире (практически исполнилось: естественное следствие извращения духа церкви), то массовое вхождение евреев — естественно.

Если же эту мысль довести до логического завершения и соединить с пророчествами из «Апокалипсиса» (глава 18-я, в особенности стихи с 4-го по 11-й) о последней волне гонений на соблюдающих заповеди (включая и соблюдение заповеданной субботы), то получается, что в последние дни перед Вторым Пришествием, когда двери благодати уже будут навсегда закрыты (то есть распознание исполняющихся признаков приближения Второго Пришествия уже никак не сможет повлиять ни на духовный выбор некрофилов, ни на их судьбу в вечности), тягостное предчувствие конца перерастет не только в попытки уничтожить защищенных Богом неугодников, но и в грандиознейший всепланетный еврейский погром. Погромщиками будут, очевидно, не только обманутое «болото» и уцелевшие «внешники» (традиционные антисемиты — точнее, анти-«внутренники»), но и «свои» — «внутренники»-конкуренты. Им отвести удар от себя выгодно. И начнется этот грандиознейший еврейский погром, как это ни странно для адептов суверенитизма, именно в наиболее привлекательном для евреев «демократическом рае» — Соединенных Штатах.

— Исполнилось пророчество, — торжественно сказала гагаузка. — Так что время Пришествия близко. При дверях. И хорошо, что евреи в церковь валом пошли. И то хорошо, что теперь наши американские братья все в церкви решают: свет нам несут… А кто еще нас научит различать: что есть добро, а что зло? Сейчас все так неопределенно… Эх, английский язык надо учить. Просто — надо… Английский сейчас — всё…

— И не дорого берут, — не удержавшись, язвительно сказал П. — всего-то надо, что чемоданчик через границу перевезти.

— Чего-чего? — не поняла женщина.

Галя сжала П. локоть, дескать: замолчи, — но П. остановиться не мог, его, что называется, понесло.

— Так, — сказал он. — Мне перед отъездом сюда один пастор, несостоявшийся магистр богословия, рассказал, что должен был поехать в Америку учиться на магистра богословия, а ему перед отъездом кто-то из руководства велел чемоданчик через границу — запертый! — перевезти. А пастор тот возьми да и не согласись. Говорит: конечно, перевезу, но только если буду знать, что там внутри. Но это самое «там внутри» ему почему-то не показали… Как вы сами понимаете, магистром богословия стал другой. Не отягощенный принципами. А пастора этого — москвича, между прочим, — в провинцию сослали. А для столичных общин молдаван на должности пасторов завозят, кроме зарплаты еще и квартиры им снимают… Так что недорого берут. Главное, делай что говорят — только внутрь не заглядывай.

Женщина, как будто только что проснувшись, ошарашенно посмотрела на П. — и отошла. Подальше.

— Зачем ты, — с упреком сказала Галя. — Они тебя все равно не поймут. А неприятностей не оберешься.

— Правду говорить легко и приятно, — сказал П. — А поймут или не поймут — это их проблема. — Но он прекрасно понимал, что Галя была права.

— Удивительно, — сказал П., — несколько лет сюда приезжаю и не смог сойтись ни с одним гагаузом. И ни с одним украинцем, кстати, тоже. С русскими, переехавшими сюда из России, — тоже не схожусь, разве что с женой пастора отчасти. И получается, что из многих национальностей, которые здесь живут, схожусь с одними только болгарами. Но именно местными, потому что с болгарами из Болгарии не схожусь. Почему так?

— А Витя и Клава кто? — спросила Галя.

— Болгары.

— Значит, и я с болгарами схожусь, — улыбнулась Галя.

— И еще: один-единственный пастор в моей жизни спрашивал у меня совета. Из, наверное, двух сотен пасторов, с которыми я сталкивался. Единственный, кажется, в церкви пастор-болгарин. Представляешь: советовался…

— Вот его и сослали, — серьезно сказала Галя. — В глухомань. В дальний гарнизон.

— Нет, все-таки сначала — сослали, а уж потом перед отъездом — он совета пришел спрашивать…

— Да, — согласилась Галя. — Он мне тоже понравился. Хотя несколько прямолинейно некоторые вещи понимает. Это ему дорого обойдется.

— А я ведь жил в гагаузской деревне, — задумчиво сказал П. — Три недели. В Виноградовке. В той, которую проезжали. В доме раскулаченного. Много земли до 1940 года у них было, работники. У него в доме одно время молитвенное собрание было. Все честь по чести — принимали. Кормили — я тогда после травмы сюда на виноград приехал. Все, вроде бы, как надо, но… Но… не схожусь! Может, он на жизнь обиженный? Ведь — раскулаченный.

— А ты знаешь, — сказала Галя, — а ведь мой прадед тоже раскулаченный.

— Разве? — удивился П. — Не знал.

— Да. Только ни у него, ни у родни никогда никаких батраков не было. В нашей деревне вообще кулаков не было. Все работали сами. Просто семья его была большая, работящая — вот дом и был самым большим и самым в деревне красивым. А большевики пришли — все отняли, дом тоже.

— Прадеда, понятно, не расстреляли. А ссылали?

— Нет. Никого не сослали, они так в деревне жить и остались. А в доме нашем сначала сельсовет был, а потом клуб сделали. До сих пор дом стоит. Я, когда в школе училась, на лето в деревню приезжала, так в кино, представляешь, в собственный дом ходила. Знаешь, как это было интересно! У нас в деревне поход в кино — целый ритуал: гладиться мы начинали с утра… И, знаешь, ведь с запасными туфлями ходили: туда — в новых, выбираешь куда ногу поставить, а обратно — темно, грязь, да никто и не видит, так назад — в стареньких…