Вероятно, вы не знаете, что входное отверстие сердаба, как правило, очень узкое, порой в него и руку-то с трудом просунешь. Внимательно разглядев этот сердаб, я понял две вещи: во-первых, светильники, если таковые вообще находились там когда-то, имеют весьма малые размеры; а во-вторых, все они каким-то образом связаны с богиней Хатхор, чье символическое изображение – сокол, заключенный в квадрат с малым квадратом в правом верхнем углу, – было вырезано на стене сердаба и окрашено в тот же карминный цвет, что и письмена на заупокойной стеле, прежде стоявшей в молельне. Хатхор – египетская богиня, родственная греческой Венере, олицетворявшей красоту и наслаждение. В египетской мифологии, однако, у каждого божества множество обличий, и в некоторых своих ипостасях Хатхор имеет прямое отношение к возрождению мертвых в Ином мире. У нее семь разных образов – так почему бы не предположить, что они как-то связаны с семью светильниками? В том, что таковые существуют, я уже не сомневался. Первый грабитель встретил здесь свою смерть, второй нашел и похитил содержимое сердаба. Первая попытка была совершена много лет назад, судя по состоянию тела. Но когда была совершена кража, я понятия не имел. Возможно, очень давно, а возможно, совсем недавно. Впрочем, если в гробнице побывали еще и другие грабители, вероятнее всего, лампы похищены давно. Что ж, тем труднее окажутся мои поиски, предпринять которые я должен в любом случае!

Эти события произошли без малого три года назад, и все это время я, подобно герою «Книги тысячи и одной ночи», разыскивал древние лампы. Я не осмеливался никому рассказывать, что именно ищу, или хоть как-то описывать светильники, ибо таким образом я только создал бы себе лишние сложности. В самом начале поисков я и сам смутно представлял себе, как должны выглядеть лампы, но со временем их облик становился для меня все яснее и яснее, хотя порой меня все же одолевали сомнения: а вдруг я разыскиваю совсем не то, что нам нужно?

О моей долгой погоне за призраками и обо всех разочарованиях, меня постигших, можно рассказывать часами. Но я не сдавался. И вот наконец, два месяца назад, старый торговец в Мосуле показал мне одну лампу из тех, которые я разыскивал. Я гонялся за ней почти год, преследуемый неудачами, но движимый надеждой, что иду по верному следу.

Даже не знаю, как мне удалось сдержать ликование, когда я понял, что мои поиски увенчались – вернее, вот-вот увенчаются – успехом. Однако я искушен во всех тонкостях восточного торга, так что продавец, в чьих жилах текла еврейская, арабская и португальская кровь, встретил во мне достойного соперника. Прежде чем купить лампу, я изъявил желание посмотреть весь товар – и среди всякого антикварного хлама старик выставил на прилавок, один за другим, семь разных светильников. На всех имелась особая метка, и каждый являл своим обликом один из семи символов богини Хатхор. Обилие совершенных мною покупок, вероятно, потрясло моего смуглокожего друга, потому что я, желая скрыть подлинный предмет своего интереса, скупил у него чуть ли не всю лавку. Под конец он, едва не плача, сказал, что я его почитай разорил, – ведь теперь ему попросту нечем торговать. Думаю, бедняга стал бы рвать на себе волосы, когда бы узнал, какие деньги я был готов отдать за некоторые из его товаров, которые сам он оценивал в сущие гроши.

Бо́льшую часть купленных у него вещей я сбыл по сходной цене по дороге в Англию. Просто бросить их или якобы потерять я не решился, опасаясь возбудить подозрения. Когда везешь с собой такие сокровища, рисковать без нужды не стоит. Обратный путь я проделал со всей возможной скоростью и прибыл в Лондон, имея при себе лишь лампы, несколько антикварных вещиц да с десяток папирусов, приобретенных по случаю.

Теперь, мистер Росс, вы знаете все, что знаю я. И вам решать, что из этого можно рассказать мисс Трелони, да и надо ли вообще что-либо ей рассказывать.

Как только он умолк, позади нас раздался звонкий юный голос:

– Мисс Трелони, говорите вы? Так она здесь!

Мы, вздрогнув, обернулись и растерянно переглянулись. В дверях стояла мисс Трелони. Сколько времени она там уже находилась и что успела услышать, мы не знали.

Внезапно прозвучавшие слова в первое мгновение всегда повергают слушателя в замешательство, но, когда он приходит в себя и собирается с мыслями, к нему возвращается способность трезво судить об интонации и значении сказанного. Так произошло и сейчас. Оправившись от неожиданности, я не услышал в следующем вопросе Маргарет ничего, кроме искреннего любопытства:

– О чем это вы тут разговаривали, мистер Росс? Полагаю, наш гость рассказывал вам о своих приключениях, которые он пережил, пока разыскивал лампы. Надеюсь, мистер Корбек, однажды вы и мне о них поведаете, но только когда моему бедному отцу станет лучше. Он наверняка пожелает сам обо всем рассказать – или же присутствовать при вашем рассказе. – Девушка бегло оглядела присутствующих. – Значит, об этом вы говорили, когда я вошла, да? Хорошо, я подожду. Но надеюсь, ждать придется недолго. Я крайне удручена тем, что состояние отца не меняется к лучшему. У меня, кажется, сдают нервы, и я решила немного прогуляться по парку. Уверена, это пойдет мне на пользу. Я прошу вас, мистер Росс, приглядеть за отцом до моего возвращения, если возможно. Тогда я буду чувствовать себя спокойнее.

Я с готовностью поднялся, радуясь, что бедная девушка хотя бы полчаса побудет на воздухе. Она выглядела страшно усталой и измученной, и при виде ее бледных щек у меня сердце облилось кровью. Я прошел в комнату больного и уселся на свое обычное место. В это время там находилась миссис Грант, и, поскольку мы считали, что в течение дня дежурить сразу двоим необязательно, она воспользовалась случаем заняться делами по дому. Шторы были подняты, но, так как окна выходили на север, солнечный свет, проникавший снаружи, не резал глаза.

Я долго сидел, размышляя над удивительной историей, поведанной мистером Корбеком, и пытаясь установить связь между нею и странными событиями, произошедшими за время моего пребывания в доме. Порой меня одолевали сомнения: я начинал сомневаться во всех и вся, даже в очевидных свидетельствах своих пяти чувств. На память невольно приходили предостережения опытного детектива. Он считал мистера Корбека искусным лжецом и сообщником мисс Трелони. Сообщником Маргарет! При одной лишь мысли о столь диком предположении сомнения мигом улетучивались. Всякий раз, стоило мне вызвать в уме ее образ или имя либо просто подумать о ней, все загадочные события вновь казались вполне объяснимыми. Нет, я жизнью ручаюсь за Маргарет!

Из глубокой задумчивости, уже начинавшей походить на любовные грезы, я был выведен самым неожиданным образом. С кровати донесся голос – звучный, властный голос, прозвучавший для моего слуха подобием боевой трубы. Больной очнулся и говорил!

– Кто вы такой? И что здесь делаете?

Как бы мы ни воображали себе пробуждение мистера Трелони, уверен, никто из нас и предположить не мог, что он вдруг в одночасье поднимется с подушек, в ясном сознании и вполне владея своим телом. Я настолько опешил, что ответил почти машинально:

– Меня зовут Росс. Я присматриваю за вами!

На лице мистера Трелони отразилось изумление, но уже миг спустя его привычка самому судить обо всем взяла свое.

– Присматриваете за мной? Как вас понимать? Зачем за мной присматривать? – Тут он заметил, что запястье у него плотно забинтовано, и продолжал уже другим тоном, не столь напористым и довольно доброжелательным, как человек, признающий очевидные факты: – Вы врач?

Я едва не расплылся в улыбке: сказывалось облегчение после всех тревог за жизнь мистера Трелони.

– Нет, сэр.

– Тогда почему вы здесь? Если вы не врач, то кто? – В его голосе вновь послышались повелительные нотки.

Мысль человеческая стремительна. Вся цепь рассуждений, исходя из которых мне надлежало построить ответ, пронеслась в моем мозгу еще прежде, чем я промолвил хоть слово. Маргарет! Я должен думать о Маргарет! Ведь передо мной ее отец, ничего не знающий обо мне и даже о самом моем существовании. Разумеется, он захочет – и очень захочет – узнать, почему из всех мужчин его дочь призвала на помощь именно меня, когда с ним приключилось несчастье. Любой отец всегда относится к избраннику дочери с долей ревности, а так как я еще не признался Маргарет в любви, мне нельзя было говорить ничего такого, что могло бы поставить ее в неловкое положение.