Похоже, слова детектива привели мистера Корбека в раздражение, ибо ответил он довольно резко:

– Позвольте вам заметить, мой дорогой друг, что в нашем деле непонятно решительно все, кроме одного: мое имущество похищено. Ну посудите сами: окно закрыто на щеколду, камин заложен кирпичом, дверь заперта на ключ и на засов. Фрамуги над дверью нет – я слышал о гостиничных ворах, проникающих в номера через дверные фрамуги. Ночью из номера я не выходил. Перед тем как лечь спать, я заглянул в сумку, где лежали мои вещи, и по пробуждении утром опять в нее заглянул – и обнаружил пропажу. Если на основании этих фактов вы сможете построить версию о заурядном ограблении – значит, вы человек необычайно умный. А если вы такой умный, давайте сейчас же что-нибудь предпримем, чтобы вернуть мне пропажу.

Мисс Трелони мягко положила ладонь на руку мистера Корбека и негромко произнесла:

– Не расстраивайтесь понапрасну. Уверена, ваши светильники найдутся.

Сержант Доу повернулся к ней столь резко, что мне невольно вспомнились его подозрения против нее.

– Позвольте поинтересоваться, мисс, на чем основывается ваша уверенность?

Я испугался, как бы ответ мисс Трелони не укрепил детектива в его подозрениях, и весь похолодел от ужаса, когда она сказала:

– Сама не знаю. Просто уверена, и все!

Несколько мгновений полисмен молча смотрел на девушку, потом бросил быстрый взгляд на меня.

Он еще немного порасспрашивал мистера Корбека о его вчерашних перемещениях, расположении гостиницы, планировке номера и внешних приметах украденных светильников, после чего удалился, чтобы начать расследование. Под конец мистер Корбек настойчиво напомнил сержанту о необходимости действовать скрытно, дабы вор не уничтожил лампы, почуяв опасность. Затем он и сам отправился по своим делам, пообещав вернуться вечером и остаться в доме.

Весь день мисс Трелони выглядела заметно бодрее и веселее, чем прежде, хотя и была расстроена из-за кражи, которая неизбежно огорчит ее отца, когда он о ней узнает.

Бо́льшую часть дня мы провели за изучением бесценной коллекции мистера Трелони. Из всего услышанного от нашего гостя я уже составил кое-какое представление о размахе деятельности мистера Трелони в области египтологии, и в этом свете все вокруг приобрело для меня новый интерес. Чем больше я узнавал, тем сильнее становился мой интерес, и вскоре изначальный скепсис уступил место изумлению и восхищению. Дом казался подлинным кладезем чудес древнего искусства. Кроме больших и малых диковин в самой комнате мистера Трелони – от огромных саркофагов у стен до разнообразных золотых скарабеев в застекленных шкафах, – великое множество редких экспонатов, при виде которых у любого коллекционера потекли бы слюнки, хранилось в огромном холле, на лестничных площадках, в кабинете и даже будуаре.

Мисс Трелони, сопровождавшая меня с самого начала, тоже разглядывала все предметы с возрастающим интересом. Изучив собрание изысканных амулетов в одном из застекленных шкафов, она простодушно призналась:

– Вы не поверите, но раньше я словно не замечала всех этих вещей. Они стали вызывать у меня некоторое любопытство лишь после несчастья, постигшего отца, но теперь притягивают и завораживают все сильнее. Я вот думаю: уж не пробуждается ли во мне страсть к древностям, унаследованная от отца? Если так, то странно, что до сих пор она никак не давала о себе знать. Конечно, большинство крупных предметов я видела и прежде и осматривала их более или менее внимательно, но всегда воспринимала их как нечто само собой разумеющееся – просто как часть обстановки дома. Я не раз замечала, что точно так же люди относятся к старинным фамильным портретам – они настолько знакомы и привычны, что никто в семье не обращает на них внимания. Будет чудесно, если вы позволите мне осмотреть все вместе с вами!

Слова мисс Трелони премного меня обрадовали, а предложение составить мне компанию привело в восторг. Мы вдвоем обошли все комнаты и коридоры, восхищенно разглядывая великолепные предметы древнего искусства. Они были представлены в таком количестве и разнообразии, что большинство из них мы смогли осмотреть лишь мельком. Однако мы условились постепенно, день за днем, изучить все до единого экспонаты более тщательно. В углу холла стояла изрядных размеров стальная конструкция, вся изукрашенная рельефным цветочным орнаментом, и Маргарет объяснила, что с ее помощью отец поднимал массивные каменные крышки саркофагов. Само подъемное устройство было не слишком тяжелым, и передвигать его с места на место не составляло труда. Мы принялись поднимать одну крышку за другой и разглядывать бесконечные ряды иероглифических рисунков, вырезанных на большинстве из них. Хотя Маргарет сразу заявила, что египетское письмо для нее – темный лес, на деле она довольно хорошо разбиралась в иероглифах. Прожитый с отцом год не прошел для нее даром. Обладая незаурядным, острым умом и замечательной памятью, она незаметно для себя самой накопила обширный запас знаний, какому позавидовали бы многие ученые.

И все же в ней было столько наивного простодушия и детской непосредственности! Она высказывала такие свежие мысли и суждения, и притом ничуть не важничая, что в ее обществе я на время забыл обо всех бедах и тайнах, поселившихся в доме, и снова почувствовал себя мальчишкой…

Из всех гробниц наибольший интерес, несомненно, представляли три саркофага, находившиеся в комнате мистера Трелони. Два из них были изготовлены из темного камня – один из порфира, другой из какой-то разновидности бурого железняка, – и на каждом высечено по несколько рядов иероглифов. Третий же разительно от них отличался. Он был сделан из какого-то желто-коричневого минерала, по расцветке напоминавшего мексиканский оникс, да и во всех прочих отношениях на него похожий, если не считать полосчатого узора, не столь четко выраженного. Кое-где имелись почти прозрачные – или, по крайней мере, полупрозрачные – вкрапления. Весь саркофаг сплошь покрывали сотни, тысячи крохотных иероглифов, тянувшиеся, казалось, бесконечными рядами. Крышка, передние, задние и боковые стенки и постамент были густо испещрены изящными рисунками, выкрашенными в синий цвет и резко выделявшимися на темно-желтом камне. Саркофаг достигал футов девяти в длину при ширине около ярда. Стенки его, лишенные жестких линий, плавно выгибались, и даже углы были искусно закруглены приятным для глаза образом.

– Да уж, – сказал я, – не иначе он предназначался для великана!

– Или для великанши! – добавила Маргарет.

Саркофаг этот стоял вблизи одного из окон. От всех прочих саркофагов в доме он, помимо своих размеров, отличался еще одной особенностью. Все остальные – изготовленные из гранита, порфира, железняка, базальта, сланца или дерева – имели самое простое внутреннее строение. У одних стенки изнутри были полностью или частично покрыты иероглифами, у других – нет. Но ни у одного из них на внутренних поверхностях не было ни выступов, ни впадин, ни даже мелких неровностей. Любой вполне мог бы служить обычной ванной: собственно говоря, они во многих отношениях и походили на каменные и мраморные римские ванны, которые мне прежде доводилось видеть. Однако на дне этого саркофага было плоское возвышение, имевшее очертания человеческой фигуры. Я спросил Маргарет, есть ли у нее какое-нибудь объяснение этому, и она ответила так:

– Отец решительно отказывался говорить об этом. Я сразу же обратила внимание на эту особенность, но, когда спросила у него, он ответил: «Когда-нибудь я все тебе расскажу, девочка моя… если буду жив! Но не сейчас! История этого саркофага еще не завершилась так, как мне хотелось бы! Однажды – возможно, в самом скором времени – я все о нем узнаю и в подробностях поведаю тебе. И уж поверь, история эта будет крайне занимательной, от первого слова до последнего!» Позже я как-то спросила у отца – боюсь, тоном довольно легкомысленным: «А не завершилась ли уже история того саркофага, отец?» Он покачал головой и с самым серьезным видом промолвил: «Пока еще нет, голубушка, но рано или поздно она завершится, и тогда я все тебе расскажу… если буду жив… если буду жив… если только буду жив!» Эта фраза, неоднократно повторенная, настолько меня встревожила, что больше я уже не решалась заводить с ним разговор на эту тему.