— Что, даже вопрос «Как самочувствие?» не входит в стоимость моего содержания? — срывается с моих губ прежде, чем я успеваю подумать. Голос звучит хрипло, но ирония слышна отчетливо. Уже мысленно корю себя за несдержанность, но вспоминаю, что он все равно не понимает, что я говорю, и успокаиваюсь.

Он замирает. Плечи напрягаются. Затем, медленно поворачивается. Его золотые глаза останавливаются на мне. В них нет ни гнева, ни раздражения. Только все та же ледяная непроницаемость. Но он повернулся. Впервые отреагировал на мой голос.

Я невольно заглатываю воздух, чувствуя, как подступает то самое, запретное любопытство.

Он молча указывает взглядом на сверток. Я машинально разворачиваю ткань. Внутри лежит несколько брусочков, похожих на плотный, зернистый хлеб, и что-то, напоминающее вяленое мясо. Выглядит… съедобно. На удивление.

— Ну конечно, — бормочу я, уже не думая о последствиях. — А пожелать приятного аппетита?

Он смотрит на меня. Секунду. Другую. Воздух становится густым. И вдруг…

— Ты должна поесть, — его голос обрушивается на меня. Низкий, вибрационный, словно далекий гром. Он говорит на моем языке. С легким, странным акцентом, но говорит.

Ледяная стена в моей голове дает трещину. Я не осознаю, что вскакиваю с койки, пока не оказываюсь на ногах.

— Ты… ты понимаешь меня?

Он не отвечает. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на запавшей тени под глазами, на слишком острых скулах. Потом он делает шаг ко мне. Инстинктивно отступаю, спина упирается в холодную стену. Он не останавливается. Приближается вплотную.

Его рука поднимается. Я замираю, ожидая удара, грубого захвата. Но его пальцы лишь изучающе обхватывают мое запястье.

— Не дергайся, — командует он, и меня словно парализует от этих слов.

Его прикосновение твердое, но не жестокое. Его кожа обжигающе горячая. Он прижимает пальцы к тому месту, где под тонкой кожей пульсирует жилка.

И я вижу это снова. Прямо перед собой. Золото в его глазах колышется, как жидкость, и на его месте проступает яркая человеческая синева. Так близко. Так реально.

Он смотрит на наши соединенные руки, и его лицо искажается не то чтобы болью, а… яростью. Красивое, высеченное из камня лицо становится жестким. Он резко, почти с отвращением, отпускает мое запястье, как будто обжегся. Отшатывается и проводит рукой по лицу, резко встряхивает головой, словно прогоняя наваждение.

— Ешь, — его голос снова становится ледяным, в нем не остается и следа от того срыва. — Ты не представляешь ценности мертвой.

С этими словами он разворачивается и выходит. Дверь захлопывается.

Я остаюсь стоять у стены, прижимая к груди онемевшую руку. Там, где были его пальцы, кожа все еще пылает. А в ушах звенит от тишины, которую оставил после себя его голос.

Галлюцинации не говорят с тобой на твоем языке. И уж точно не смотрят на тебя глазами, в которых горит и гаснет целая вселенная.

Нет. Это что-то другое. Что-то гораздо более опасное, но почему-то меня это совершенно не пугает.

Лика

Я остаюсь в полном неверии, что действительно слышала его голос, и он далеко не такой, который я слышала на том рынке. В этот раз он более глубокий, без нотки напряжения или угрозы.

Я сажусь обратно на койку и отламываю кусочек этого странного зернистого хлеба. Отправляю в рот вяленое мясо, которое он принес. На вкус… нейтрально. Я бы даже сказала, безвкусно. Ничего особенного. Но с каждым куском по телу разливается странное, едва уловимое жжение. Словно я выпила чего-то крепкого.

В голову предательски закрадывается мысль: а может, это яд? Может, он все-таки решил избавиться от неудобного груза?

Гоню ее прочь. Вспоминаю его ледяные слова: «Ты не представляешь ценности мертвой». Значит, не отравление. Вот только бы еще знать, какую ценность я представляю.

Но жжение усиливается. Становится трудно сидеть, руки начинают ныть именно в тех местах, где были самые глубокие ссадины. Так сильно, что я роняю флягу с водой. Металл с грохотом катится по полу.

— Надо же было поверить ему, — шиплю сама на себя, пытаясь унять дрожащие руки. — Сама виновата. Надо было проверить… Неужели тебя в детстве не учили не брать еду у посторонних?

Замираю. Пристально вглядываюсь в кожу. А где… где все те царапины и синяки? Я подношу руки ближе к глазам. Ссадины… затягиваются. Прямо на глазах. Буквально стягиваются новой, розовой кожей. Жжение стихает вместе с ними, оставляя лишь легкое покалывание.

— Ерунда какая-то, — бормочу я, мотая головой. Но нет. Это не ерунда. Руки чистые. Как будто я неделю провела в спа-салоне, а не барахталась в грязи на рынке рабов.

Вскакиваю и бегу к полированной стене, служащей зеркалом. Срываю с себя грубое полотнище, вживаясь в свое отражение. Багровые пятна гематом на боку и бедре… исчезли. Кожа гладкая, чистая. Невероятно.

Осторожно, кончиками пальцев, нажимаю на ребра.

Острая, знакомая боль пронзает тело, заставляя меня взвыть.

— Ауч! Со сращиванием костей, видимо, это чудо-средство не справляется. Логично. Мягкие ткани — одно, сложные переломы и трещины — другое.

В этот момент корабль мягко кренится, меняя курс. Инстинктивно выставляю руку, чтобы сохранить равновесие, и ловко балансирую, несмотря на боль. Тело слушается уже лучше. Гораздо лучше.

Возвращаюсь к койке и беру в руки одежду. Это сложный, многослойный костюм из ткани, похожей на плотный неопрен, с серебристыми вставками в районе суставов и вдоль позвоночника. Выглядит высокотехнологично и абсолютно чуждо. Но выбора нет.

Натягиваю его. Ткань на удивление податливая, но, достигнув моего тела, она мгновенно обтягивает каждый изгиб, словно меня засунули в вакуумный пакет и выкачали весь воздух. Сдавленный стон вырывается из груди, когда материал впивается в больные ребра. Адская конструкция. Вот уж лучше бы осталась в своем разорванном термобелье.

Хочу рухнуть обратно на койку, как вдруг осознаю: я не слышала щелчка замка. Все это время дверь была… открыта?

Он забыл? Или… это ловушка?

Крадусь к двери и осторожно толкаю ее. Панель с легким шипением отъезжает в сторону. Я выхожу.

И замираю.

Передо мной не тесный коридор, а просторный холл с высоким сводчатым потолком. Интересно, как я не обратила на это внимание, когда шла здесь впервые. Видимо, последствия стресса и сотрясения.

Стены отливают приглушенным металлом, в них встроены панели с мерцающими голубыми символами. В воздухе витает едва уловимый запах озона и… чего-то цветочного. Так сразу и не скажешь, что это корабль. Скорее, футуристичный отель. Или очень дорогая квартира в центре Москвы, если бы у нас были такие технологии.

Крадусь по пустынному коридору. Ни души. Тишина, нарушаемая лишь низким, ровным гулом двигателей. Странно. Очень странно.

Замечаю одну из дверей. Над ней горит единственная зеленая лампа, выделяясь на фоне других, темных. Знак? Приглашение?

Толкаю дверь. Она бесшумно поддается.

И у меня перехватывает дыхание.

Лаборатория. Идеальная, стерильная, наполненная оборудованием, которое я видела лишь в научных журналах о передовой медицине будущего. Это целый медотсек. Мой профессиональный восторг настолько силен, что на секунду затмевает даже страх.

Подхожу к первому же терминалу. Панель загорается под моими пальцами, выводя трехмерные схемы чего-то, напоминающего структуру ДНК. Касаюсь следующего прибора и он издает мягкий щелчок. Из него выезжает лоток со сканерами, которые я и представить себе не могла.

— Невероятно, — шепчу я, проводя пальцем по холодной поверхности. — Можно было бы регенерировать нервные ткани… или полностью восстанавливать кожу при ожогах третьей степени…

И тут мой взгляд падает на нее. На капсулу для полной регенерации. Та самая, о которой мы на «Гиппократе» только мечтали.

Беру в руки небольшой диагностический сканер, валяющийся рядом, и быстро провожу им по капсуле. На дисплее загорается схема и знакомые медицинские символы.