— Твой организм может продолжить отторгать это, и в конечном итоге, он просто не выдержит.

Страх проникает в каждую клетку моего тела. Я хотела помочь ему спасти расу, а в итоге сама оказалась на грани жизни и смерти.

Он протягивает руку, но не касается меня. Его ладонь замирает в сантиметре от моей руки, и я чувствую исходящий от нее жар. Жар, который зовет не разум, а что-то древнее, заложенное в моей крови.

Я помню его рык ужаса в лаборатории. Помню, как он рвал крепления, чтобы остановить мою боль. Он мог бы приказать. Мог бы взять все силой. Но он этого не сделал. И сейчас не делает.

Я смотрю на его руку. На его лицо. На эту немыслимую, невозможную просьбу. Все во мне кричит от протеста. Это нарушение всех границ, всех принципов. Но… а принцип «не навреди»? Разве я, врач, не должна выбрать путь, который причиняет меньше боли? Себе? Ему, который, кажется, мучается не меньше?

Я медленно, с трудом поднимаю свою дрожащую руку и кладу ее поверх его. Его пальцы смыкаются вокруг моих, крепко, но не сжимая. Тепло от его кожи проникает в меня, рассеивая часть леденящей пустоты.

Я закрываю глаза, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. Не от страха. От капитуляции перед чем-то большим, чем я. Перед судьбой, долгом, этой странной, мучительной связью, что возникла между нами.

— Только… чтобы закончить, — выдыхаю я, не открывая глаз. — Только как… продолжение процедуры. Как спасение моего организма. Больше ничего.

Я чувствую, как его рука слегка сжимает мою в ответ. Его дыхание становится чуть громче.

— Только чтобы закончить, — тихо повторяет он. И в его голосе слышится не триумф, а… огромное, немое облегчение.

Когда я открываю глаза, он все еще смотрит на меня. И в его синих глазах я вижу не похоть победителя, а обещание. Обещание быть бережным. Обещание, что это будет не завоеванием, а… союзом. Таким странным, таким немыслимым, каким и был весь наш путь с самого начала.

Лика

Согласие между нами висит в воздухе, хрупкое и оголенное, как только что затянувшаяся рана. Хорас все еще стоит на коленях, его рука все еще держит мою, но теперь в его прикосновении есть что-то новое. Не владение. Обещание.

— Это последнее, что я попрошу у тебя, Лика, — говорит он тихо, и его голос звучит как клятва, произнесенная над пропастью. — После этого… после этого ты свободна от любых обязательств. Даже от года. Если захочешь уйти… ты сможешь уйти.

Его слова обжигают сильнее любого прикосновения. Свобода. Та самая, за которую я так яростно боролась. Она лежит здесь, на ладони, в обмен на… на это. На последний акт этой безумной сделки.

Я смотрю в его синие глаза и вижу в них не ложь. Вижу тяжелую, неумолимую правду. Он дает мне возможность уйти. Ключ от клетки. И этот ключ он сам.

— Я… мне нужно подготовиться, — выдыхаю я, отводя взгляд. Голос звучит чужим.

Он медленно кивает, отпускает мою руку и поднимается. Его фигура снова кажется огромной, заполняющей комнату, но теперь в его позе нет угрозы. Есть ожидание.

— Я буду ждать, — говорит он и выходит, оставляя меня одну с грохотом собственного сердца.

Я иду в его… нет, в нашу спальню на негнущихся ногах. Сажусь на край той самой кровати. Мои пальцы впиваются в упругий материал.

Все к этому и шло. С того самого момента, когда я увидела его золотые глаза на рынке. От клетки к каюте. От каюты к этим покоям. От вражды к договору. От договора к… этому. Это логическое завершение. Медицинская процедура. Обмен. Я согласилась, чтобы закончить. Чтобы никому не было больно. В том числе и мне самой.

Но мое тело не слушает разум. Оно помнит его прикосновения. Помнит жар, исходящий от него. Помнит, как отзывалось на его близость дрожью и тягучим, запретным желанием. Страх и то самое желание, сейчас смешались в густой, дурманящий коктейль, от которого кружится голова.

Я не знаю, сколько проходит времени. Минуты? Часы? Но он приходит. Без стука. Как будто почувствовал, что я готова. Или просто мое время на раздумья истекло.

Он стоит в дверном проеме, скинув парадный плащ. На нем только обычные темные штаны и свободная рубашка, расстегнутая у горла. Он выглядит… человечнее. И от этого еще опаснее.

— Лика, — произносит он мое имя, и оно звучит как вопрос и утверждение одновременно.

Я не могу ответить. Я просто смотрю на него не моргая.

Он медленно подходит, давая мне время отступить, выскочить, крикнуть: «Нет». Но я замираю, не в силах пошевелить ни единой мышцей. Он останавливается передо мной и опускается на колени, как делал это раньше. Его руки поднимаются и очень осторожно, с невероятной, неожиданной нежностью, касаются моего лица. Большие, сильные пальцы проводят по линии щеки, смахивая не замеченную мной слезу.

— Я не причиню тебе боли, — шепчет он, и его губы так близко, что я чувствую движение воздуха от его слов. — Больше никогда.

И от этого что-то во мне ломается. Не сопротивление. Стена. Стена страха, гнева, принципов. Она рассыпается под теплом его прикосновения и тяжестью его обещания.

Я закрываю глаза и делаю крошечный, почти незаметный кивок.

Это все, что ему нужно.

Он не хватает меня. Не бросает на кровать. Он поднимает меня, как что-то бесконечно хрупкое, и укладывает на мягкую поверхность, а сам ложится рядом, продолжая смотреть на меня. Его руки скользят по моим плечам, развязывая сложные застежки на моей одежде. Каждое прикосновение вопросительное, дающее мне время остановить его. Но я не останавливаю. Я лежу, затаив дыхание, и смотрю в его синие глаза, в которых теперь пляшут золотые искры.

Когда ткань спадает, и его пальцы впервые касаются обнаженной кожи, я вздрагиваю. Но не от холода. От жара. Его руки, такие огромные и сильные, движутся по моему телу с невозможной нежностью, исследуя, лаская, будто запоминая каждую клеточку. Он наклоняется, и его губы касаются моего плеча, потом ключицы, шеи. Каждый поцелуй тихий, почтительный, но от каждого по телу пробегает разряд тока.

Я сама не понимаю, когда начала отвечать. Когда мои руки поднялись и вцепились в его широкие плечи. Когда моя спина выгнулась навстречу его ладоням. Когда из моего горла вырвался первый тихий стон, не боли, а чего-то такого острого и сладкого, что у меня перехватило дыхание.

— Хорас… — выдыхаю я его имя, и оно звучит как просьба и признание.

Он отвечает тихим, глубоким рычанием. Его губы находят мои. Поцелуй не жадный, не властный. Он глубокий, медленный, исследующий. Как будто он пьет меня. И я отвечаю, открываясь ему, теряясь в этом пряном, чуждом, пьянящем вкусе.

Когда он входит в меня, это не вторжение. Это… наполнение. Медленное, невероятно бережное, дающее моему телу привыкнуть к его размерам. Боль есть. Короткая, острая, но она тут же тонет в волне другого чувства. Чувства целостности. Странного, пугающего совершенства, как будто какая-то часть меня, о которой я не знала, наконец встала на место.

Он движется, и эти движения не яростные, а ритмичные, глубокие, словно отмеряющие новый, общий для нас пульс. Я слышу его прерывистое дыхание у своего уха, чувствую, как бьется его сердце, прижатое к моей груди. Мои ноги обвивают его бедра, пальцы впиваются в его спину. Мир сужается до темноты за закрытыми веками, до жара его кожи, до этого нарастающего, невыносимого давления где-то в самой глубине.

— Лика… — он шепчет мое имя, и в его голосе слышится не контроль, а потерянность. Такая же, как у меня.

И меня накрывает теплая волна. Не такая, как в лаборатории, разрушительная и больная. А нежная, золотая, всесокрушающая. Она поднимается из самого низа моего живота, разливается по жилам, смывая все мысли, все страхи. Мое тело выгибается, из горла вырывается тихий, надломленный, полный незнакомого, ослепительного блаженства крик.

Хорас накрывает меня собой, его движения становятся резче, глубже, и через мгновение я чувствую, как его тело содрогается в немом рыке, как он замирает, погрузившись в меня до конца, и как что-то теплое и живое разливается внутри.