Я медленно поворачиваюсь к нему, оставляя Лику за своей спиной. Мои синие глаза встречаются с его золотыми.

— Тронь ее еще раз, — говорю я тихо, и в тишине комнаты каждое слово падает, как камень, — и я разорву тебя на части. Не как брата, а как предателя империи.

Он смеется, но его смех нервный, надломленный.

— Империи? Ты ставишь ее выше империи? Ты ослеп! Ты позволяешь этой земной твари…

Он не заканчивает. Я делаю шаг к нему. Всего один. Но в этом шаге вся мощь моего гнева, вся тяжесть моей власти. Он отступает.

— Ты больше мне не брат, — говорю я, и в этих словах нет жара, только ледяная, окончательная пустота. — Ты больше никто.

Я поднимаю руку, и в ней материализуется энергетический клинок. Не оружие для дуэли, а инструмент правосудия.

— Хорас, нет! — слышу я ее крик за спиной. Не из страха за него. Из страха за меня. Чтобы я не стал убийцей.

Ее голос останавливает меня на краю. Я смотрю на Куарона, на его внезапно побелевшее от осознания лицо. Он понял, что я не шучу.

— Я изгоняю тебя, Куарон. За то, что ты пытался похитить Лику, за предательство, за попытку покушения на ее честь и достоинство, — произношу я приговор. — Ты лишен титула, имущества, чести. Если ты когда-нибудь ступишь на землю Ксайлона или на любой из подконтрольных мне миров… я исполню сегодняшнюю угрозу. А теперь… исчезни с моих глаз.

Он стоит, тяжело дыша, ненависть и поражение борются в его глазах. Потом он поворачивается и, не сказав больше ни слова, выходит. Его шаги гулко отдаются в пустом коридоре.

Когда дверь закрывается, я отпускаю клинок, и он растворяется в воздухе. Внезапно силы покидают меня. Я тяжело оседаю на край кровати спиной к Лике и опускаю голову в ладони. Дрожь, которую я сдерживал, пробивается наружу.

Я чувствую ее осторожное прикосновение к моей спине. Потом как ее руки обвивают меня сзади, и она прижимается лбом к моей спине между лопатками.

— Он ушел, — шепчет она. — Все кончено. Я в безопасности.

Я оборачиваюсь и смотрю на нее. На ее испуганное лицо. На синяк, начинающий проступать на ее запястье, где он держал ее. И впервые за всю свою жизнь я чувствую не гнев, а бессильную, всепоглощающую боль. Боль от того, что моя семья причинила вред тому, кто стал для меня… всем.

Я протягиваю руку и очень осторожно касаюсь ее запястья.

— Прости, — говорю я, и это единственное слово, которое приходит на ум. — Это моя вина. Я недосмотрел. Я…

Она кладет палец мне на губы, останавливая.

— Ты пришел, — говорит она просто. — Ты спас меня. Снова.

И в ее глазах я вижу уже не страх. Я вижу… доверие. Абсолютное, хрупкое, бесценное доверие. И понимаю, что эта битва, этот ужас они были не напрасны. Потому что она все еще смотрит на меня. И в ее взгляде человек, который для нее теперь что-то значит.

Я притягиваю ее к себе, просто держу, чувствуя, как ее дрожь постепенно утихает. И, глядя поверх ее головы в зеркало на стене, я вижу наше отражение.

Лику, прижавшуюся ко мне, и себя, с этими навсегда изменившимися синими глазами, в которых теперь горит не холодное пламя власти, а что-то иное. Что-то, ради чего стоит сражаться. Ради чего стоит меняться.

Лика

Он сидит на краю кровати, спина напряжена, голова опущена. Над его левой лопаткой длинная, неглубокая царапина, оставленная не энергетическим клинком, а, кажется, обломком декора, который прилетел в него, когда он с силой швырнул Куарона. Темная, почти черная кровь медленно сочится из пореза.

Я нахожу принесенный еще с корабля аварийный медицинский набор. Он крошечный, но универсальный. Стерильные салфетки, антисептик, пластырь с регенерационным гелем земного производства. Просто и без всяких высокотехнологичных «бластеров», которые, как мне кажется, ему сейчас не нужны.

— Не двигайся, — говорю я, садясь позади него.

Он не сопротивляется. Я аккуратно очищаю рану. Его кожа под пальцами горячая, упругая. Мускулы под ней играют от каждого моего прикосновения.

— Мне жаль, — тихо говорит он, глядя прямо перед собой. — Это моя вина. Мой недосмотр… он осмелился так с тобой поступить, потому что я….

Я заканчиваю с антисептиком и наношу гель. Он холодный, и Хорас слегка вздрагивает.

— Ты не виноват, — отвечаю я, заклеивая рану пластырем. — Ты не можешь контролировать поступки каждого, даже если это твоя семья. Важно, что ты сделал, когда это случилось.

Я кладу руки ему на плечи, чувствуя неподдельную усталость в его осанке. Он поворачивает голову, и наши взгляды встречаются в зеркале на стене. Его глаза… они все еще синие. Яркие, как небо после дождя.

— Почему твои глаза больше не желтеют? — спрашиваю я, не в силах сдержать любопытство. — Раньше они становились такими только… когда ты был рядом со мной.

Он смотрит на наше отражение, и его взгляд смягчается.

— Кажется, что это признак того, что я нашел свою единственную. Такой симбиоз… он практически не встречается. Симбиоз, который не стихает, а становится частью тебя навсегда. Это крайне редкое явление, и я все еще немного сомневаюсь, что такое вообще возможно.

Слова звучат как поэзия, но я врач. Я ищу подтекст.

— И что это значит на практике? — спрашиваю я, убирая медицинские принадлежности.

Он медленно поворачивается ко мне, его синие глаза серьезны.

— Это значит, что наши жизни теперь переплетены. Глубоко. Если умрешь ты… часть меня умрет вместе с тобой. И наоборот.

От этих слов у меня перехватывает дыхание. Это не метафора. Это биологический факт, который я только что сама помогла создать, передав ему свой геном.

— Зачем ты на это пошел? — шепчу я. — Зная, что все может обернуться вот так? Только ради спасения расы?

Он качает головой, и в его взгляде появляется что-то невыразимо нежное и печальное одновременно.

— Нет. Не только. Найти такого человека… это равносильно чуду. Это как выжить, находясь в эпицентре атомного взрыва, и обнаружить, что единственное, что уцелело — это ты сам. Я тебя не отпущу, Лика. Даже если бы ты захотела уйти сейчас… я бы не смог позволить тебе это сделать. Это выше моей воли.

В его словах нет собственничества. Есть простая, ужасающая правда, связи, которая сильнее нас обоих.

Я отворачиваюсь, пытаясь осмыслить это. Моя жизнь теперь привязана к нему. Навсегда.

— А что… что насчет детей? — спрашиваю я, задавая самый логичный, самый пугающий вопрос после того, что было между нами. — Если наш… если симбиоз такой уникальный. Возможны ли…?

Я не могу договорить. Мысль о том, чтобы родить от него, от этого могущественного, чужого мужчины… она вызывает вихрь противоречивых чувств.

Он смотрит на меня, и его лицо становится осторожным.

— Шансы почти нулевые, — говорит он мягко. — Наши биологии слишком разные для естественного зачатия. Не переживай. Тебе не придется проходить через это, — он делает паузу, подбирая слова. — Мне вполне достаточно генетического кода, который ты дала. Женщины моей расы теперь смогут вынашивать и рожать детей. Тебя это не коснется.

«Меня это не коснется».

От этих слов почему-то становится горько и неприятно. Будто меня снова отстранили. Сделали полезной, но не включили в самое главное… в будущее.

— А если бы я захотела? — вырывается у меня, и я сама удивляюсь своей настойчивости.

Он замирает. Потом медленно поднимается и поворачивается ко мне. Его взгляд отражается во мне напряжением. Он наклоняется так близко, что я снова чувствую тот самый жар, исходящий от него, и вдыхаю его пряный, теперь уже знакомый запах. Все мое тело вспоминает. Вспоминает ту бурю, что он подарил мне в ту ночь. Нежность его рук, силу его объятий, тот ослепительный, всесокрушающий оргазм, после которого мир перевернулся.

Он наклоняется, его губы оказываются в сантиметре от моего уха.

— А ты хотела бы? — его шепот обжигает. Он полон какого-то нового, рискованного любопытства.

Я не могу ответить. Горло пересыхает. Я смотрю в его синие глаза, такие близкие, и вижу в них не вызов, а вопрос. Честный вопрос. Он не знает ответа. И я тоже.