Я прокалываю лезвием тонкую кожу. Резкая боль, затем тепло. Моя алая кровь смешивается с его в чаше. Заркон что-то бормочет, подносит к смеси устройство, и содержимое вспыхивает ярким золотым пламенем на секунду, а затем испаряется без следа.

Я чувствую… ничего. Ничего, кроме жжения в порезе.

— Теперь нам нужно в другую лабораторию, — говорит Хорас, и его голос снова становится деловым. — Твой организм… — он берет меня за руку, и наши раны соприкасаются. — Теперь он активирован. Он готов к передаче генома.

Эти слова повисают в воздухе, холодные и безличные.

«Организм готов к передаче генома».

Как прибор. Как контейнер с ценным грузом.

Мы идем по коридору, и каждый мой шаг отдается тяжестью в груди. Тревога, густая и липкая, обволакивает меня. Меня сейчас будут использовать. По-настоящему. Это то, от чего я так отчаянно бежала. И все же… я обязана ему жизнью. Дважды. И я дала слово.

В лаборатории меня ждет уже не сканер, а нечто, напоминающее кресло с множеством датчиков и экранов. Кресло Хораса стоит рядом. Нас должны соединить.

— Это… не больно? — спрашиваю я, когда меня укладывают на холодную поверхность. Мои пальцы впиваются в край.

Он стоит рядом, и я внезапно хватаю его за руку. Не думая, повинуясь чисто животному порыву. Его пальцы сжимаются вокруг моих. Крепко.

— Я надеюсь, — говорит он тихо, глядя не на меня, а на готовящих аппарат ученых, — что все просчитано правильно. И ты ничего не почувствуешь.

Но он только надеется. Он не уверен.

Датчики опускаются. Тонкие щупы с холодными наконечниками прикрепляются к моим вискам, к груди, к запястьям. К Хорасу подключают аналогичную систему. Я вижу, как он напрягается, когда иглы входят в его кожу, но он не издает ни звука.

Заркон отдает команду приступать.

Сначала я чувствую легкое головокружение. Потом странное ощущение внутреннего движения, как будто что-то глубоко внутри меня начинает медленно раскручиваться, раскрываться. Я чувствую тепло. Оно разливается из центра груди, растекаясь по венам. Это не больно. Это даже… приятно. Как будто я наконец-то выпрямляюсь после долгой сутулости.

Я встречаюсь взглядом с Хорасом. Он сидит неподвижно, его глаза закрыты, лицо сосредоточено. На экранах над нами пляшут сложные схемы, потоки данных. Мой «геном». Его спасение.

И вдруг все меняется.

Тепло сменяется жаром. Приятное течение становится яростным, бурлящим потоком. Что-то рвется из меня наружу, и это «что-то» часть меня. Самая глубинная. Меня изгибает в дугу, спину отрывает от кресла. В горле рождается хриплый, полный нечеловеческой боли и ужаса крик. Я никогда так не кричала. Это крик разрываемой души.

Сквозь пелену боли я слышу другой крик. Рык. Полный ярости и ужаса. Хорас. Он рвет свои крепления, его огромная фигура нависает надо мной, он срывает щупы с моего тела одним яростным движением.

— ОСТАНОВИТЬ! — его голос сотрясает стены. — НЕМЕДЛЕННО ОСТАНОВИТЬ!

Боль отступает так же резко, как и нахлынула, оставляя после себя ледяную, звенящую пустоту и дрожь во всем теле. Я безвольно падаю обратно, глаза застилает туман. Последнее, что я вижу прежде тем, как сознание уплывает, — его лицо, искаженное неподдельной паникой, и его синие глаза, в которых светится что-то очень похожее на… боль. Не физическую. А ту, что причинил мне он.

Лика

Сознание возвращается ко мне волнами. Опять. Опять это состояние невесомости с глухим гулом в ушах и тупая, разлитая по всему телу боль, как после долгой лихорадки. Я лежу. Не в лаборатории. В его покоях. На той же кровати, где проснулась после похищения.

Я медленно открываю глаза. Потолок с мерцающими звездами. И… Хорас. Он сидит в кресле у кровати, подперев голову рукой. Он не спит. Его глаза пристально устремлены на меня, а в них такая глубокая, немыслимая для него усталость и тревога, что у меня перехватывает дыхание. У него на щеке засохшая тонкая полоска темной крови, он не умывался. Его одежда мятая, как будто он долго не вставал с этого места.

Он замечает мой взгляд и мгновенно выпрямляется, маска правителя скользит на лицо, но я уже видела. Видела то, что было под ней.

— Как ты себя чувствуешь? — его голос хриплый, будто он кричал.

— Как будто меня переехали шаттлом, — пытаюсь я пошутить, но получается лишь болезненный шепот. — Что… что случилось?

Его лицо становится жестким. Он встает, подходит к столу, наливает воды в кристаллический кубок и возвращается. Аккуратно поддерживая мою голову, помогает мне сделать глоток. Вода прохладная, живительная.

— Ритуал… он сработал не полностью, — говорит он, отставляя кубок. — Генетический материал был считан, но… не извлечен в достаточном объеме. Твой организм оказался… слишком слаб. Он начал отторгать процесс.

— Слаб? — я морщусь, пытаясь сесть. Он помогает, подкладывая подушки. Его прикосновения осторожные, почти невесомые. — Что это значит?

— Это значит, что мы получили лишь часть необходимого генотипа. Этого недостаточно для запуска коррекции во всей популяции. И это значит, — он делает паузу, его челюсть напрягается, — что твое тело распознало вмешательство как угрозу и попыталось… защититься. Ценой огромного стресса.

Я смотрю на свои руки. Они дрожат. Я чувствую внутри пустоту и странную слабость.

— И что теперь? Нам придется все повторить? — спрашиваю я, и в голосе слышится леденящий ужас. Я не переживу это снова. Я точно знаю.

Он медленно качает головой, и в его синих глазах я вижу мучительную внутреннюю борьбу.

— Нет. Не таким способом. Твой организм не выдержит повторного извлечения. Он… сломается.

От этих слов становится холодно.

— Тогда как? — шепчу я. — Что я должна сделать?

Он отводит взгляд, смотрит в сторону, на город за стеклом. Его профиль кажется высеченным из гранита.

— Мы должны… воссоединиться. По-настоящему, — он произносит это так тихо, что я почти не слышу.

— Воссоединиться? Это как? — спрашиваю я, но в глубине души уже понимаю. Понимаю по тому, как он избегает моего взгляда, по тому, как напряглись его плечи.

Он поворачивается ко мне, и в его глазах больше нет ни ледяного правителя, ни расчетливого стратега. Только мужчина, загнанный в угол обстоятельствами, который ненавидит то, что должен сказать.

— Твоя ДНК активирована. Мой организм… распознал ее часть. Для полной, безопасной передачи нужно… завершить цикл. Естественным путем. Физическое соединение… оно запустит процесс окончательной синхронизации. Без боли. Без насилия над твоим телом.

Я замираю. Воздух вырывается из легких.

— Нет, — выдыхаю я. — Это… это против нашего договора. Никаких обязательств. Ты сам сказал. Никакого контакта.

— Я знаю, — его голос срывается. Он опускается на колени у кровати, чтобы быть на одном уровне со мной. Его огромные руки сжимают край матраса, костяшки белеют. — И я ненавижу это. Но я… я больше не могу смотреть, как ты страдаешь, Лика. Я слышал твой крик. Я… — он замолкает и в его глазах мелькает что-то похожее на влагу. — Это было невыносимо.

Я смотрю на него, на этого могущественного исполина, опустившегося передо мной на колени. Не чтобы требовать. Чтобы просить. В его взгляде нет приказа. Есть отчаянная, унизительная мольба.

— Нет, — повторяю я, но в голосе уже нет прежней силы. Есть страх. И странное, предательское сострадание. — Это исключено.

— Лика, — он произносит мое имя так мягко, так проникновенно, что по спине бегут мурашки. Он не дотрагивается до меня. Он просто смотрит, и его синие глаза, полные боли и вины, кажется, видят меня насквозь. — Мы зашли уже так далеко. Ради моего народа. Ради… того, чтобы дать тебе выбор. Я прошу. Не как Император. Я прошу тебя… дать нам обоим шанс закончить это без новых ран. Без той… пустоты, что сейчас в твоих глазах. И… так как уже произошло сплетение ДНК. Есть вероятность, что если мы не закончим цикл, то ты…

— То я… — повторяю, хотя прекрасно вижу по его взгляду, что все будет плохо.