– Я думал, вы сюда спортом заниматься притащили свои задницы, а вы языками чешете?

– Мы только спустились, – кидает Зара.

– Чутка решили поразмяться, – говорит Леся. – Ты с нами?

Я собираюсь кивнуть, но боковым зрением улавливаю какое-то смазанное движение по правую руку от себя. Оглядываюсь. Там кто-то активно хреначит по здоровой груше. Судя по слабой амплитуде движения снаряда и теряющейся за ним же фигурой – или дрыщ или баба. Очередной удар: кто-то пыхтит, груша слегка отлетает, мелькает прядка светлых волос. Очень похожих на прическу Лебедевой.

Я стискиваю челюсти.

Уже и тут эта «беда» мерещится!

– С вами, – кидаю парня и машу головой, сбрасывая наваждение. – Надо выпустить пар.

– А че такое?

– На работе траблы?

– Задрали, нервы сегодня с самого утра, – жалуюсь.

– Рассказывай! – хором.

– Да приходила там на собеседование одна…

Вечер начался не лучше, чем утро. Всепоглощающая, липкая, звенящая в ушах ярость, которая накрыла меня после унизительного собеседования в логове Романова, никуда не делась. Она лишь затаилась, свернувшись тугим, горячим клубком где-то в районе солнечного сплетения, и ждала своего часа. Я пыталась ее утопить в литрах мятного чая, заесть плиткой горького шоколада, заглушить на полной громкости в наушниках самым тяжелым роком, который нашла в плейлистах, все без толку. Зверь внутри требовал выхода. Физического. Ощутимого.

Короткий поиск в интернете выдал список спортивных залов с боксерскими рингами. Я выбрала ближайший, не особо вникая в название и детали. Вместо того чтобы жалеть себя, я оказалась здесь, на пороге незнакомого, но с виду внушительного спортивного зала с лаконичным названием «Sport line».

– Добрый вечер, – девушка за стойкой ресепшен одарила меня дежурной, но приятной улыбкой. – Могу я вам помочь?

– Разовое посещение зала с матами, – отчеканила я, выкладывая на стойку карту. Злость никак не отпускала, и я чувствовала, как подрагивают пальцы.

– Конечно, вот ваш ключ от шкафчика. Раздевалка налево и до конца коридора. Приятной тренировки!

«Приятной» она точно будет. Для меня. А вот для воображаемой физиономии одного бородатого самодура – не очень.

В раздевалке я не церемонилась. Сумка с грохотом полетела на лавку. Я с остервенением стянула с себя джинсы и футболку, швырнула одежду в шкафчик. Леггинсы и обтягивающий спортивный топ, которые я захватила из дома, сели как вторая кожа. Я зашнуровала кроссовки, дернув за шнурки с такой силой, что они, кажется, жалобно пискнули, и собрала волосы в тугой хвост. Посмотрела на свое отражение в зеркале: глаза горят нездоровым огнем, на скулах играют желваки. Идеально. К бою готова.

Зал с матами оказался именно таким, как я и представляла. Здесь пахло потом, адреналином и здоровой агрессией. Гудели низкие мужские голоса, раздавались резкие выкрики инструкторов и глухие, ритмичные удары по снарядам. То, что доктор прописал. Несколько парней спарринговались на ринге, кто-то отрабатывал приемы в центре зала, а у стены висел ряд тяжелых боксерских груш. Моя цель.

Я выбрала самую дальнюю, свободную грушу в углу, чтобы никто не мешал моему сеансу психотерапии. Натянула перчатки. Первые несколько ударов были пробными, я разминала плечи, входя в ритм, вспоминая то, чему меня учили несколько лет назад. Раз-два. Левый прямой, правый прямой. Уклон. Апперкот. Тело помнило. Мышцы отзывались приятной болью.

А потом я закрыла глаза и представила Давида. Его насмешливые серые глаза, смотрящие на меня с холодным превосходством. Его самоуверенная ухмылка. Его голос, цедящий сквозь зубы: «Вы нам не подходите».

И я начала бить.

Я колотила тяжелый кожаный мешок, вкладывая в каждый удар всю свою злость, всю обиду, все разочарование этого проклятого месяца. Я выбивала из себя унижение, которое испытала в его кабинете, свою дурацкую надежду на этот «бомбический» шанс, свою усталость от бесконечных поисков работы. Удар. Еще один. Груша раскачивалась все сильнее, цепи жалобно скрипели. Я тяжело дышала, пот стекал по вискам, но я не останавливалась. Становилось легче. Ярость находила выход, превращаясь в чистую, звенящую энергию.

И в какой-то момент, сквозь шум в ушах я вдруг услышала до боли знакомые голоса. Совсем рядом. Слишком рядом.

Я замерла, придерживая раскачивающуюся грушу. Сердце пропустило удар и заколотилось с новой силой, но уже не от физической нагрузки, а от дурного предчувствия. Я осторожно выглянула из-за своего укрытия.

Ну конечно. Закон подлости во всей своей красе!

Недалеко от меня стояла та самая троица. Два близнеца: Леся и Зара, и он. Давид. Он стоял ко мне спиной, но его широченные плечи, обтянутые черной футболкой, и мощную шею я бы узнала из тысячи. Мужчины о чем-то лениво переговаривались, видимо, решая, с какого снаряда начать свою экзекуцию.

– Да приходила там на собеседование одна…– донесся до меня его низкий, с хрипотцой, голос, который сегодня уже один раз отправил мою самооценку в нокаут.

Я затаила дыхание и вся превратилась в слух, чувствуя, как холодная волна снова поднимается из глубины души.

– Так у тебя уже больше месяца на собеседования ходят, в чем проблема? – это был голос Леси, я узнала его.

– Это был особый случай, – бросил Давид таким тоном, будто сплюнул что-то мерзкое.

– Настолько горячая? – тут же оживился Зара.

– Или настолько страшненькая? – подхватил брат.

Внутри меня все сжалось. Сейчас он скажет. Выдаст какую-нибудь пошлую гадость, и я…

– Настолько раздражающая, что после встречи с ней весь день пошел по звезде! – рявкнул Давид, и от его голоса, казалось, вибрировал воздух.

Раздражающая. Ну спасибо. Комплимент дня. Я стиснула зубы так, что они заскрипели.

– О-о, значит стопроцентно наш вариант, – хмыкнул Леся. – Принял?

– Нет. Отказал. Эта девчонка слишком уверена в себе, мне такие выскочки не нужны. Так что и ноги ее в моем ресторане не будет! – отрезал Романов так категорично, что у меня перед глазами потемнело.

Вот же… козлище! Это я-то выскочка? А ты в зеркало давно смотрел, мужлан?!

Все внутри меня вскипело с новой силой. Унижение, которое я с таким трудом выбивала из себя последние полчаса, вернулось, умноженное на десять.

– Да больно надо! – фыркнула я, сама не ожидая, что скажу это вслух.

И вложив в один-единственный, последний удар всю свою ярость, всю обиду, все свое «да пошел ты к черту, Романов!», я от души зарядила правой по груше.

Сила удара, помноженная на адреналин и праведный гнев, оказалась запредельной. Я, кажется, даже услышала, как треснула кожа на перчатке. Тяжелый снаряд, жалобно скрипнув цепью, сорвался с места и с неестественной, какой-то сумасшедшей амплитудой полетел в сторону.

Прямо в плечо ничего не подозревающего Давида.

Раздался глухой, тяжелый удар и удивленно-болезненный выдох. Троица замерла. Разговоры оборвались. Давид качнулся, сделав шаг, и медленно, очень медленно обернулся в мою сторону. Его лицо было искажено смесью боли и бешенства.

В повисшей мертвой тишине, нарушаемой лишь моим сбившимся, тяжелым дыханием, прозвучал его ледяной, полный ярости голос:

– Ты что творишь, больная?

Я медленно сдернула с рук перчатки, с вызовом бросила их на пол и, глядя ему прямо в стальные глаза, процедила с самой ядовитой ухмылкой, на которую была способна:

– Ой, извини, что так… слабо. Надо было сильнее зарядить.

На несколько секунд в зале воцарилась абсолютная тишина. Казалось, даже парни на ринге перестали дышать, а музыка в колонках стихла. Все внимание было приковано к нашему маленькому углу. Давид смотрел на меня так, будто решал, как именно меня прикончить: быстро или медленно и мучительно. В его серых глазах бушевал настоящий шторм.

Первыми из ступора вышли близнецы. Их лица, до этого озадаченные и напряженные, расплылись в узнавании, а затем и в откровенно веселом, почти детском изумлении.