Ну что ж, Романов, готовься. Ангел уже в пути. И он очень, очень зол!

Такси подъехало к клубу «Лабиринт» через пятнадцать минут. Из-за массивных дверей доносились глухие басы музыки, а у входа курила пара охранников, похожих на два одинаковых шкафа-купе. Я решительно направилась к ним, готовая к долгой и нудной беседе на тему «я к Давиду Романову, он меня ждет». Но, к моему удивлению, один из шкафов, едва взглянув на меня, кивнул и просто открыл дверь. Видимо, был предупрежден.

Внутри меня тут же оглушила музыка и ударил в нос приторный запах кальянного дыма, пота и алкоголя. Я поморщилась. Протиснулась сквозь толпу танцующих тел, стараясь ни на кого не наступить и не получить локтем в бок. И где его искать? Сообщение не содержало уточнений. Я огляделась по сторонам, выискивая глазами знакомую бородатую физиономию.

И нашла.

Босс сидел за столиком в вип-зоне, развалившись на диване. Точнее, не сидел, а практически лежал. Голова запрокинута, глаза закрыты, одна рука безвольно свисает, почти касаясь пола. На столе перед ним – батарея пустых стаканов и несколько нетронутых закусок. Он был один. Никаких «миньонов» или очередных «почти невест». Просто он. В хламину пьяный. Абсолютно. Тотально. Беспросветно. Дава даже не дышал, кажется, просто существовал в какой-то своей алкогольной вселенной.

Я подошла ближе, чувствуя, как злость сменяется какой-то странной смесью жалости и раздражения.

– Романов! – рявкнула ему прямо в ухо, стараясь перекричать музыку. – Подъем! Дискотека окончена!

Никакой реакции. Он продолжал мирно почивать в своей алкогольной коме, пуская слюну на дорогой кожаный диван. Я потрясла его за плечо. Бесполезно. Его огромное тело было похоже на мешок с картошкой – тяжелое и абсолютно безвольное. Я огляделась в поисках помощи. Официантки шныряли мимо, делая вид, что не замечают ни меня, ни развалившегося на диване клиента. Еще бы, кому охота связываться с пьяным в стельку гигантом?

В отчаянии я схватила со стола стакан с остатками льда и воды, и без зазрения совести выплеснула ему в лицо.

– А-а-а-а, бл..ть, – наконец, промычал Давид, дернувшись. Глаза его с трудом приоткрылись. Мутные, несфокусированные, они бессмысленно уставились на меня. – Ты кто? Фея?

– Ага, зубная, – прошипела я. – Пришла за твоими зубами, если ты сейчас же не поднимешь свою задницу с этого дивана. Вставай, говорю! Твоя карета подана.

– Никуда я не поеду, – пробормотал Романов, снова прикрывая глаза.

– Еще как поедешь. Вставай, сказала!

Я схватила его за руку, пытаясь поднять. Тщетно. Он был тяжелый, как гранитная плита. Потянула сильнее, теряя терпение.

– Давай, Давид! Хватит устраивать цирк!

Он вдруг резко поднялся, и я отшатнулась от неожиданности. Качнулся, но устоял на ногах, нависая надо мной.

– Не командуй, – прорычал мне в лицо, обдав волной алкогольного перегара.

В следующую секунду его ноги подкосились, и вся его огромная туша начала заваливаться прямо на меня. Я взвизгнула, пытаясь удержать его, но куда там. Мы вместе рухнули на диван, и я оказалась прижата его весом.

– Слезь с меня, кретин! – задыхаясь, прошипела я, пытаясь выбраться.

Босс что-то невнятно промычал и уткнулся лицом мне в шею. Я замерла, чувствуя его горячее дыхание на своей коже. Приплыли…

Ну и что мне с тобой делать, герой?

Башка раскалывается. Виски сдавливают железные тиски. Меня даже с закрытыми глазами, лежа на кровати, плющит и таращит. В глотке засуха. Во всем теле болезненные ощущения, будто меня ночью четверо пинали. Да и в целом состояние такое, что проще было бы сдохнуть, чем проспаться. Похмелье – догоняю я.

Давно я им не страдал.

Хотя и не напивался я так тоже давненько…

Облизывая пересохшие губы, переворачиваюсь на спину, и заставляю свои свинцовые веки подняться, явив моему взору этот унылый, пресный мир. Промаргиваюсь, фокусируя взгляд на белом натяжном потолке и идиотской люстре в виде цветка. Что за дешманская совдепия?

Кручу затекшей шеей, поворачивая голову направо – окно с яркой, слишком даже, шторкой. От фиолетово-зеленых кругов на ткани начинает рябить в глазах. Зажмуриваюсь, постанывая от того, как херово!

Ни черта не помню.

И не понимаю.

Как я вчера дополз?

А главное… Куда?

Растираю ладонями морду и слышу шорох по правую руку от меня. В мою больную голову тут же бьет тревожная мысль: неужели я снял какую-то бабу в клубе и у нее этой ночью и «заземлился»? Люстра и расцветка занавески – к такой версии располагают.

Господи, пусть она окажется хотя бы среднего уровня терпимости.

Открывая глаза, оглядываюсь на шум:

– Что, совсем хреново, Давид Игоревич? – слышу ехидный, до боли знакомый, смешок.

И вижу… Да, блять, лучше бы я этого не видел! Тут же хреновей становится втройне!

По комнате фестивалит Лебедева в одних кружевных трусах и полупрозрачном бюстике, под которым я отчетливо вижу очертания маленьких горошин сосков. Чешет босыми ногами, соблазнительно покачивая своей голой упругой задницей, с феном в руке к туалетному столику и с издевкой поглядывает в мою сторону.

– Какого хрена ты здесь делаешь, Лебедева? – хриплю.

– Живу, – взлетает ее аккуратная бровка.

Я внимательней разглядываю обстановку: скромненькая студия в старой панельке, обставленная просто, но со вкусом. Не считая уродской люстры и «вырви глаз» штор.

И я на кровати в этой панельке.

На кровати новой управляющей своего ресторана.

Да ну нет…

Да не мог я!

Или все-таки смог?

Сдергиваю с себя край одеяла – на мне одни боксеры. Футболка и джинсы свисают со спинки стула.

Мы че?

Опять?!

– Твою мать… – выдыхаю я.

– Ага, – многозначительно поддакивает Ольга.

С разбегу, да на те же грабли, Романов!

Я совсем не изящно с бодуна поднимаюсь с кровати. Путаясь ногами в покрывале, едва не «целую» носом пол. Эта пигалица хохочет. Я психую, откидывая тряпку куда-то на другой конец преступно маленькой коробченки, гордо именуемой квартирой.

Хватаю свои штаны, запрыгивая в штанины – попадая далеко не с первого раза. Девчонка с ехидцей наблюдает за мной в отражении зеркала, продолжая красить свои пухлые губы помадой. Еще и демонстративно «хлопает» ими. Будто мне мало того, что она передо мной почти голая! И что мое тело готово вот-вот на этот факт отреагировать бодрым стояком, даже несмотря на общее дерьмовое состояние. Значит, парни были правы. И это страшно бесит! А злость, наложенная на похмельный синдром – смесь похлеще коктейля Молотова. Я уже готов рвануть.

Моя бедная черепушка так точно…

В затылок резко ударяет. Я морщусь от боли. Растираю переносицу.

– Что такое, Давид Игоревич, головка бо-бо? А вы не пробовали меньше пить?

– А ты не пробовала не совать свой нос, куда не просят?

– Да больно надо! – фыркает. – Вон, – кивает, скорчив свою моську, – таблетка аспирина и стакан воды на тумбе у кровати. Выпей. Полегчает.

– Надо же, какая забота, – рычу, «вжикая» собачкой джинс.

– Не хочешь, как хочешь, – пожимает плечами Ольга.

– Как я здесь оказался?

– Ножками заплетающимися дополз.

– Откуда я узнал твой адрес?

– Не узнал, я сама тебя привезла.

– Нахера? – психую.

– А надо было тебя в отключке на диване в клубе оставить? Так не смогла. Пожалела, дурака.

– Да хоть в клубе, хоть на лавочке в парке, все лучше, чем в твоей кровати, Лебедева.

– Ой-ей, надо же, какие мы стали избирательные! В следующий раз, когда будешь в полном невменозе, своей шлюшке пиши тогда, а не мне. Понял, Романов? – швыряет в меня тушь девчонка.

– «Пиши»? Я тебе что, вчера еще че-то писал?

– Ага, очень не талантливо признавался в любви в стихотворной форме.

– Брешешь! – хватаюсь за телефон, а он сел, поганец. – Бля-я-я…

– А ты чего так испугался-то? Не переживай, я твоей «почти невесте» ничего не расскажу, котик, – издевается зараза, – ни про эту ночь. Ни про ту, что была летом. Хотя, там и рассказывать-то особо нечего. Так… легкий пшик, когда ждала фейерверк.