— Держись, — сказала Железнова. Тихо, так, чтобы слышала только Катя.

И пошла дальше.

Глава 11

Вода капала из крана. Кап. Кап. Кап. Катя сидела на деревянной скамейке в углу раздевалки и считала капли. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать. Бессмысленное занятие, но оно помогало не думать. Не думать о счёте на табло. Не думать о лицах партнёрш. Не думать о том, как круг распался, не успев собраться.

Двадцать три. Двадцать четыре. Всё тело болело. Каждая мышца, каждое сухожилие, каждый сустав. Бёдра гудели от бесконечных прыжков. Плечо, которым она приложилась о площадку в том безумном броске за мячом, пульсировало тупой болью. Колени саднили — она даже не помнила, сколько раз падала за этот матч. Пять? Десять? Двадцать?

Она отдала всё. Всё, что у неё было. И этого оказалось недостаточно. Вокруг было тихо — той особенной, вязкой тишиной, которая бывает только после поражений. Никто не разговаривал. Никто не смотрел друг на друга. Только звук капающей воды и шорох одежды.

Шарина переодевалась у дальнего шкафчика, повернувшись спиной ко всем. Движения резкие, нервные — футболку стянула рывком, бросила в сумку не глядя. Но в какой-то момент её руки замерли. Она стояла так секунду, две, три — голая спина, опущенные плечи — а потом медленно, очень медленно обернулась.

Их глаза встретились. Катя ждала злости. Ждала того же «пошла ты», брошенного на площадке. Но Шарина просто… отвела взгляд. Быстро, виновато. Как будто это она должна была извиниться.

Странно. Меркулова уже ушла — первой, даже не приняв душ, даже толком не переодевшись. Схватила сумку и выскочила за дверь, буркнув что-то невнятное. Катя видела её лицо в тот момент — красное, напряжённое. Не злое. Что-то другое. Зубова сидела на соседней скамейке, уставившись в пол. Между ней и Катей было добрых три метра пустоты — как будто кто-то провёл невидимую черту. Но её пальцы, обычно теребившие край футболки, сейчас лежали неподвижно. И плечи не тряслись. Она просто сидела и молчала, и в этом молчании было что-то похожее на… стыд?

Крылова возилась с сумкой, запихивая туда кроссовки. Та самая Крылова, которая «бьёт сильно, думает медленно». Она подняла голову, встретилась с Катей взглядом — и не отвела глаза. Секунду. Две. А потом сказала, негромко: — Ты это… нормально играла.

И отвернулась, прежде чем Катя успела ответить. Катя посмотрела на свои руки. Ладони горели — красные, натёртые, в свежих ссадинах. На правой — длинная царапина от последнего броска, того самого, когда мяч проскользнул мимо пальцев и ударился о площадку с этим глухим, окончательным звуком. На костяшках — старые мозоли, которые не сходили никогда. На запястье — синяк, она даже не помнила, откуда он взялся.

Эти руки сегодня сделали всё. Приняли десятки мячей. Поставили блоки. Забили очки. Дотянулись до того, до чего дотянуться было невозможно.

И всё равно — проиграли. Нет, поправила она себя. Не «всё равно». А «поэтому». Ты играла одна — и поэтому проиграла. Математика. Понадеялась на свою исключительность, на уровень игры, решила, что и одна в поле воин и вот теперь пожинает плоды. «Текстильщик» вылетает из турнира, игры до плей-офф безжалостны, один проигрыш и все, в этом году больше никакой надежды, никакого реванша, никаких матчей в первой лиге. Сиди и жди, только через год у тебя появится шанс. Целый год. Для спортсмена каждый год важен, карьера в спорте очень короткая, там, где на «гражданке» только начинают становиться хорошими специалистами, отличными врачами, учителями и слесарями — в спорте уже заканчивают. Очень редко можно было встретить в высшей лиге игрового спорта спортсмена за сорок. Практически нереально — за пятьдесят. А самый пик, в течении которого спортсменки могут что-то показать — это примерно лет десять вообще. И один год из этих десяти — в мусор.

Это при том, что у Кати Рокотовой вовсе будущего нет, есть будущее у Евдокии Кривотяпкиной, которая на самом деле старше. У нее для выхода вверх и игры на уровне осталось лет пять. Из этих пяти лет — одного уже нет. Потому что в этом году она больше на площадку не выйдет.

Шарина закончила переодеваться. Подошла к двери, взялась за ручку — и остановилась. Обернулась. Открыла рот, словно хотела что-то сказать.

Катя смотрела на неё. Ждала.

Но Шарина только покачала головой — коротко, едва заметно — и вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком. За ней потянулась Зубова. Тоже молча. Тоже не глядя. Но у самого выхода она вдруг остановилась и сказала, не оборачиваясь: — Тот приём… ну, когда ты в шпагат… это было красиво.

И исчезла за дверью, прежде чем Катя успела понять, что произошло. Крылова ушла последней из них. Закинула сумку на плечо, прошла мимо — и вдруг, неожиданно для обеих, легонько хлопнула Катю по спине. Просто хлопнула, ничего не сказав. И пошла дальше.

Дверь закрылась. Катя осталась одна. Она сидела и пыталась понять, что это было. Стыд? Они что — стыдились? Эти девчонки, которых она полгода называла тупыми курицами, которым не доверяла ни одного мяча, от которых держалась на расстоянии — они стыдились того, что бросили её одну?

Или нет. Не бросили. Она сама их оттолкнула. А они просто… позволили себя оттолкнуть. Кто виноват больше? Она закрыла глаза. Перед внутренним взглядом снова встала площадка. Третий сет. Счёт шесть-шесть. Её ноги — уже тогда налитые свинцом. Её лёгкие — уже тогда горящие огнём. И эти пять фигур вокруг, пять незнакомок в одинаковых футболках, каждая в своём мире.

А на той стороне сетки — кружок. Смех. Руки на плечах. Команда.

Они могут играть. Просто не со мной.

— Дусь.

Катя открыла глаза. Глебова стояла перед ней — уже в спортивном костюме, сумка на плече. Лицо бледное, под глазами тени. Она тоже устала, вдруг поняла Катя. Они все устали. Просто не так, как она.

— Чего? — голос прозвучал хрипло, чужим. Глебова помялась. Переступила с ноги на ногу. Села рядом — не вплотную, но ближе, чем кто-либо за весь вечер.

— Ты… ты правда старалась там. На площадке. В смысле — вообще. Весь матч. Я видела.

Она замолчала. Катя ждала.

— И там, когда всех собрала… — Глебова смотрела в пол, — это было… неожиданно. Ну, для тебя. В смысле — мы не ожидали.

— Толку-то, — услышала Катя свой голос. Глебова кивнула. Медленно, словно соглашаясь.

— Да. Не получилось. Но ты хотя бы попыталась.

Повисла тишина. Вода капала. Кап. Кап. Кап.

— Мы тебя подвели, — сказала вдруг Глебова. Тихо, почти шёпотом. — Я знаю, ты думаешь, что мы… ну, что мы не тянем. И может, так и есть. Но сегодня… сегодня мы даже не пытались. Стояли и смотрели, как ты одна за всех бегаешь. Это было… — она запнулась, — неправильно.

Катя молчала. Внутри поднималось что-то странное — не благодарность, не раздражение. Что-то новое, незнакомое. Скажи что-нибудь, приказала она себе. Скажи, что ты тоже виновата. Что ты их оттолкнула. Что ты…

— Ладно, — сказала она вместо этого. — Проехали.

Глебова посмотрела на неё — быстро, с чем-то похожим на надежду. Но Катя уже отвернулась, уставившись на свои избитые руки. Глебова встала. Постояла секунду, словно ждала чего-то ещё. Не дождалась. У выхода она остановилась.

— Дусь, — сказала она, не оборачиваясь. — Если захочешь поговорить… ну, ты знаешь где меня найти.

Дверь закрылась. Катя осталась одна. Идиотки, подумала она, решили меня пожалеть. Да она их все на голову выше, это как моська на слова тявкает, чего они могут, эти девчонки… она решительно мотнула головой, подхватила свою сумку, толкнула дверь и вышла в коридор.

— Женька! — окликнула она уходящую Глебову: — нам же с тобой в одну сторону…

— Чего? — Глебова обернулась и на лице у нее появилась тень сомнения: — ну… да?

— Пошли вместе. — предлагает Катя: — все веселей будет.

— А… ну пошли. Конечно. — моргает Женька Глебова: — конечно веселее вместе. Да. — и вот они уже идут по коридорам спортивного комплекса «Текстильщик» вместе. Молчат.