— Ты же сама сказала, что она чертова психопатка…

— Такие всегда выигрывают. Надо бы найти тех, кто тут подпольный тотализатор крутят… я бы поставила на нее. — говорит Илзе: — у нее талант, у нее рефлексы, координация, скорость и выносливость, а еще холодный ум и стальная жестокость… представь, что будет если ей поставить технику? Я научу ее как стать лучшей.

— Ого. — Нина поворачивается к своей подруге: — ты серьезно. Я такого лица у тебя… давно не видела. А что если и эта тебя разочарует? Как Вия?

— Вия сейчас в турнирных таблицах Европы на каком месте? Ее даже не видно. А эта, — Илзе смотрит вниз, на невысокую блондинку с короткой стрижкой и широкой, белоснежной улыбкой: — эта станет первой. Видишь? Уничтожая свою соперницу, ломая ее уверенность в себе, растаптывая в пыль ее достоинство — она улыбается. Эта девочка уже сталь. Я выкую из нее клинок

Глава 18

Мяч летел. Жёлтый, яркий, ворсистый — он описывал дугу над белой сеткой, касался красного грунта, поднимая маленькое облачко красной же пыли и взмывал обратно в небо. Лиля бежала за ним, и ноги сами несли её через корт — влево, вправо, вперёд, назад. Она не думала куда бежать. Тело знало.

Удар. Отскок. Удар. Отскок. Это было похоже на танец. Нет, лучше — на разговор по душам, когда нет необходимости обдумывать слова, придумывать новые сочетания, объяснять «что имела в виду» и все такое. Откровенный разговор.

Сорок — тридцать. Её подача. Она подбросила мяч, ударила — мягко, аккуратно, прямо под правую руку Миледи. Та приняла, отбила в угол. Лиля добежала, вернула по центру. Ковалёва ударила сильнее — Лиля снова достала.

Пять ударов. Восемь. Двенадцать.

Где-то на краю сознания мелькнула мысль: она могла бы закончить этот розыгрыш. Вон туда, в левый угол — Миледи не успеет. Или свечой через голову — она слишком близко к сетке стоит. Или коротким ударом — она слишком далеко отошла, если ударить резко, как Машка над сеткой…

Но мяч явно не хотел останавливаться, он летал между ними стремительной молнией, передавая… даже не мысли, а образы. Осеннее, но все еще теплое солнце над головой, приятное напряжение во всем теле, когда ты точно знаешь, что — сможешь. Когда внутри зудит словно ты съела муравейник или улей и каждая маленькая, ярко-желтая как теннисный мяч пчела — жужжит внутри, подзуживает — ну давай! Ты сможешь! Рвануть через свою половину площадки, на пределе, вырвать мяч из аута, тут же — сменить траекторию, вздымая красноватую пыль из-под ног и в стремительном рывке — взять «мертвый» мяч у самой сетки! Тысячи, десятки тысяч маленьких пчел внутри нее требовали движения, требовали вызова, требовали пройти по грани и обязательно сделать это весело!

Это они развернули кисть, в которой была сжата ракетка «Данлоп Макинрой», из графитового композита, развернули кисть, докручивая мяч так, чтобы тот из угла прилетел точно туда, куда нужно — под правую руку ее партнеру по игре. Кажется ее зовут Наталья? Или Ирина? Десяткам тысяч жужжащих искр внутри было все равно, они напирали изнутри, заставляя ускоряться, заставляя подпрыгивать и двигаться рывками, улыбаться широко-широко… Витька в свое время сказал Машке что «у нее внутри триста грамм взрывчатки, а быть может полкило, должна она бежать и прыгать, все хватать, ногами дрыгать, а иначе она взорвется, трах-бабах и нет ее!».

Витька ее понимал. Маша не всегда понимала, но всегда была доброй, даже если ругалась и подзатыльники делала. Интересно, а что Маша сейчас дома делает?

Лиля отбила мяч — снова по центру, снова удобно. Ковалёва ответила. Криво, нервно. Мяч полетел в сетку.

— Гейм Бергштейн! — объявил судья. — Бергштейн ведёт три — два.

Лиля нахмурилась. Опять она выиграла. Нечестно получается — Миледи так старается, так бегает, а очки почему-то всё время ей, Лиле, достаются. Надо исправить.

— Смена сторон! Короткий перерыв! — Лиля некоторое время стоит и не понимает, что нужно делать, потом видит, как Ковалева идет к краю площадки и понимает, что объявлен перерыв. Или? Она подкидывает мячик в руке, искренне огорчаясь, что играть больше не с кем.

— Лилька! Иди сюда! — подзывает ее Витька с края площадки. Тренерская скамейка была пустой, Теплицкий куда-то ушел, но она не расстроилась. Она этого Теплицкого в первый раз видит, а с Витькой они давно знакомы и тесно.

Она поворачивается к краю площадки, думая о том, что Наташа или Ира почему-то совсем расстроилась, нужно ей дать поиграть как следует… но она и так старается! Тысячи пчел зудели внутри, побуждая сделать колесо или сальто или выкинуть что-нибудь еще, но она сдержала себя и просто побежала к скамейке вприпрыжку, словно школьница, которая спешит домой после уроков, раз-два, два-раз!

— На, вот. Пей. — Витька дает ей уже открытую бутылочку: — опять ты слишком выкладываешься, у тебя сейчас дегидратация пойдет. Обезводишься и начнешь по скорости просаживаться…

— Лилька! Ты чего делаешь⁈ — коршуном налетает на нее Аринка: — ты… я с тобой разговаривать больше не буду! Вот!

— Чего это? — Лиля замирает с бутылкой в руке: — а что ты сейчас делаешь? И как мы общаться будем? Морзянкой? Типа — дай, дай закурить?

— А? — выпадает из реальности Арина.

— Ну это типа тире-точка-точка-тире. — объясняет Лиля: — как ты собираешься со мной морзянкой перестукиваться, когда даже цифру «семь» не знаешь? А если мы будем обсуждать «Белоснежку и семь гномов»? Или «Семерых смелых»? Семь Всадников Апокалипсиса?

— … — Арина смотрит на нее с трудночитаемым выражением на лице.

— Ты пей давай. — говорит Виктор: — будешь так по всему корту прыгать — обезвоживание словишь и молочной кислотой ноги забьешь. Береги силы, у тебя впереди еще несколько матчей… ты же не хочешь прямо сейчас вылететь?

— Нет! Не хочу! — пугается Лиля и срочно присасывается к бутылке с «изотоником», который Витька сам готовит на команду, когда в чай с лимоном добавляется мед, щепотка соли и немного аскорбиновой кислоты.

— И всадников апокалипсиса четверо. — добавляет Виктор: — азбукой морзе это точка-точка-точка-точка-тире. Напев — командир полка. Ко-ма-ан-дир полка…

— Ты почему поддаешься⁈ — наконец отмирает Арин и тут же останавливается, подносит ладонь ко лбу: — нет, погоди. Не о том. Ты кто такая вообще⁈ Ты точно инопланетянка! Ты что творишь⁈ Ты… и все это время скрывала! Главное от меня, своей главной подруги! Мы с тобой семья практически!

— В самом деле, Лиля, побереги себя немного. — говорит Виктор, потом бросает на нее быстрый взгляд и качает головой: — хорошо, значит придется по-другому. Лиля, ты почему Ковалеву обижаешь?

— А? — теряется Лиля: — когда?

— Ты ей под руку все время подаешь. — поясняет Виктор: — думаешь ей не хочется тоже по площадке побегать? А ты ее на месте держишь. Ей тоже поиграть в полную охота.

— Так у нее коленка побаливает, левая. Она прихрамывает. — говорит Лиля: — чего ей бегать, я…

— А если бы у тебя коленка побаливала — тебя бы это остановило?

— Эээ… — Лиля озадачено чешет затылок. На этот вопрос тысячи желтых пчел внутри ответа не знали.

— Перерыв окончен!

Геннадий Павлович Сомов тренировал теннис двадцать три года. Начинал ещё при Сталине, в секции «Динамо» на Петровке, когда ракетки были деревянными, а мячи — дефицитом. Видел всякое. Травмы, истерики, допинговые скандалы, которые замяли, интриги в федерации, которые не замяли. Троих учеников довёл до сборной. Одного — до сотни мирового рейтинга. Если точнее — до восемьдесят девятого номера.

Но такого он не видел никогда.

Он стоял у края корта, сжимая в руке полотенце, и смотрел, как его Наташка — третий номер посева, надежда московского «Динамо», девочка, которую он вёл с двенадцати лет — разваливается на глазах.

Не проигрывает, а именно разваливается. У Наташки всегда была проблема с домашними матчами в «Динамо», то ли, потому что в своем отечестве нет пророков, то ли, потому что дома тебя критикуют сильнее и ожидают большего. В то же самое время она была довольно техничной и скоростной, порой совершала ошибки у сетки, но на дальней линии и в игре на выносливость могла показать себя во весь рост. Она вполне могла взять хорошие места на будущем чемпионате Европы, а уж на Кубке Дружбы Народов и вовсе в числе фаворитов была, сразу за Соколовой и Гавелковой.