Но сейчас… сейчас на корте происходило что-то странное. Счёт был 5:3 во втором сете. В пользу этой… как её… Бергштейн. Девушка от «Буревестника» из Подольска, без посева, без рейтинга, без единого официального матча в карьере.

И она играла с Наташкой как кошка с мышью.Как сытая, довольная своей жизнью кошка с несчастной мышкой, кошка, которая знает, что в любой момент может выпустить когти. Кошка, которая наслаждается каждым мигом, в то время как для мыши это совсем не игра, это борьба за собственную жизнь.

Каждый удар этой новенькой был идеален. Не сильный. Не хитрый. Просто… точный. Математически точный. Выверенный. Безошибочный. Все время под правую руку своей сопернице, и не просто под правую руку, а так, чтобы Наташка с места не сходила, просто отмахивалась стоя на одном месте. Казалось бы — идеальная ситуация для игрока в теннис, тебе всегда подают в одно и то же, удобное для тебя место, дают возможность погонять соперника по всему корту, приготовиться к удару… но как бы Ковалева не старалась, как бы не пыталась выдавать мячи в разные углы корта, подавать «свечи», резать и крутить — все было бесполезно. Ее соперница, невысокая блондинка с коротким каре — словно по волшебству оказывалась там, где было нужно и неизменно возвращала мяч в одну и ту же точку. Словно издеваясь. Показывая свой класс. Играя как кошка с мышкой. Все знают ответ на простой вопрос — что происходит с мышкой, когда кошке наскучит с ней играть?

Глядя на это, Геннадий Павлович стиснул зубы. Игра была проиграна, проиграна, как только жребий столкнул Наташку с этой никому неизвестной девчонкой из «Буревестника» и откуда они такую выкопали? Впрочем, выкидывать полотенце было рано, все еще было возможно… хотя он отчетливо видел, что те очки, что Наташка умудрилась все же взять — были ей щедро подарены ее соперницей. Как шубу с барского плеча, как объедки нищим бродягам, как кость собаке — на, жри. Самым противным было то, что все это видели. К их площадке начали подтягиваться зрители, останавливаться тренеры и другие игроки, следя за тем, как девчонка из «Буревестника» всегда возвращает мяч в одно и то же место, успевая при этом широко улыбаться и то «колесом» пройтись, то сальто изобразить.

А потом, после перерыва — что-то изменилось. Невысокая блондинка по-прежнему улыбалась, но теперь начала гонять Наташку по всему корту. Влево, вправо, к сетке, к задней линии. Кошка выпустила когти.

Наташка хромала уже открыто. Левое колено — старая травма, недолеченная — отказывало на каждом рывке. Она падала. Вставала. Снова падала. Лицо — мокрое, и Сомов не мог понять: пот или слёзы.

— Гейм Бергштейн! — объявил судья. — Бергштейн ведёт пять — три во втором сете.

Сомов посмотрел на Наташку. Она стояла у задней линии, опираясь на ракетку как на костыль. Плечи тряслись. Потом посмотрел на эту Бергштейн. Та подпрыгивала на месте, разминая голеностопы, и — Господи Боже — улыбалась. Широко, открыто, радостно. Как можно так улыбаться, ломая судьбу другого человека? Она, что не замечает, что Наташка сейчас сломается⁈

И в этот момент Сомов понял: она действительно не замечает. Это было страшнее всего. Не злость, не расчёт, не тактика. Просто… пустота. Счастливая, солнечная пустота на месте нормальных человеческих эмоций. Эта девочка не издевалась над Наташкой. Она с ней играла. Как ребёнок играет с жуком, отрывая ему лапки — не со зла, а из любопытства. Девочка — психопатка.

Он вспомнил слова своего первого тренера, Льва Яковлевича, умершего в шестьдесят восьмом: «Генка, самые опасные противники — те, кому всё равно. Ты не можешь их сломать психологически. Нечего ломать».

Сомов сделал три шага к судейской вышке и поднял руку.

— Прошу остановить матч, — сказал он громко. — Травма спортсменки. Снимаю Ковалёву.

Наташка повернулась к нему. В её глазах была благодарность — и стыд. Сомов отвернулся. Двадцать три года. Троих довёл до сборной. Но сейчас он чувствовал себя так, словно только что похоронил четвёртого.

На той стороне корта девочка с короткой стрижкой перестала подпрыгивать. Нахмурилась. Посмотрела на Наташку, потом на него, потом снова на Наташку.

— Эй! — крикнула она через сетку. — А мы ещё поиграем? Я только разогрелась!

Сомов не ответил. Молча пошёл к своей ученице — поднимать с колен то, что осталось от третьего номера посева.

Илзе откинулась от перил и повернулась к Нине.

— Как я и говорила. В первом сете она её сломала. Во втором ей надоело играть. Тренер увидел это и убрал Ковалёву. Он еще надеется ее на чемпионат Европы вывезти, а если этой блондинке дать еще парочку сетов у нее на нервах поиграть, то… — она качает головой: — я бы остановила матч еще в первом сете.

— Моветон. — говорит Нина. Действительно, лучше проиграть, выдержать поражение, в конце концов это спорт, нельзя все время выигрывать, а сниматься с матча в первом сете по травме, когда все понимают, что не в травме дело — признак дурного тона. Одно дело турнирные таблицы и совершенно другое — мнение общества. Не всего общества, а именно того, которое значимо, того, что вокруг тенниса и рядом с ним — тренера, болельщики, чиновники от Госкомспорта, министерство и федерация тенниса…

— Какой к черту моветон, это белобрысая только что разорвала Ковалеву в клочки. Как тренер ее потом собирать будет — ума не приложу. — говорит Илзе: — уверенность в себе перед матчем — ключевой момент подготовки спортсменов. Мы тут все в высшей лиге, все, кто выходит на теннисный корт в отличной физической форме, Нин. У всех такие же мышцы и нервы, все тренировались до упаду, но кто-то верит в себя и пройдет через огонь, воду и медные трубы, а кто-то — сломается на первом сете. Знаешь какая проблема с переломами? Второй раз обычно ломается там же…

Внизу, на корте, Бергштейн уже добежала до скамейки. Высокий парень — тот самый, что давал ей воду в перерыве — поймал её в объятия, приподнял над землёй. Рядом прыгала еще одна девчонка, что-то кричала, размахивала руками. Бергштейн смеялась, болтая ногами в воздухе.

— Посмотри на неё, — сказала Илзе. — Только что уничтожила человека. И радуется.

— Илзе Яновна!

Она обернулась. По проходу между рядами к ним поднималась женщина лет пятидесяти — сухощавая, подтянутая, с короткой седой стрижкой и цепким взглядом. Спортивный костюм с эмблемой ЦСКА, свисток на шнурке, планшет с бумагами под мышкой.

— Ирина Михайловна, — Илзе кивнула. — Давно не виделись. Как ваша подопечная?

— Растёт. — Соколова остановилась рядом, тоже глянула вниз, на корт. — В полуфинале должна быть, если Гавелкова не преподнесёт сюрпризов.

— Не преподнесёт. Гавелкова — машина. Стабильная, предсказуемая.

— Посмотрим. — не стала загадывать Ирина.

Нина молча подвинулась, давая Соколовой место у перил.

— Кофе? — предложила она.

— Спасибо, не пью после обеда. — Соколова положила планшет на перила и некоторое время смотрела вниз, где троица — Бергштейн, парень и рыжая — уже двигалась к выходу. Потом сказала, не поворачивая головы: — Вы тоже заметили?

Илзе не стала спрашивать «что именно».

— Интересная девочка. — кивает она, понимая о чем говорит Соколова.

— «Буревестник», Подольск. На замену Соловьевой — кивнула Соколова. — Никто не знает кто такая…

— Девочка Теплицкого. — говорит Илзе и косится на Нину: — у меня тут источник всех сплетен нашего городка рядом.

— Подопечная Бориса Львовича? — Ирина смотрит вниз на корт: — понятно. Старый динозавр откопал где-то монстра Франкенштейна. Думаю, что турнирная таблица может измениться… если она продолжит играть в том же духе.

— Тоже следила за матчем?

— Так они затянули. — пожимает плечами Соколова: — у них розыгрыши по тридцать ударов были… на других кортах уже все закончилось, а они все еще играли. Вот и подошла посмотреть. Но девчонка и правда интересная… — она задумчиво смотрит на невысокую блондинку, которая о чем-то разговаривает со своей подругой: — Наташку Ковалеву жалко немного.