— Я… я не понимаю… вы тренируетесь в гостнице?

— Это все Лилька, выдумщица, она везде может… — говорит Арина: — то в лифте, то на крыше… девчонки! Меня ждите!

Старенький «Икарус» трясся по вечерней дороге, и Лиля смотрела в окно на проплывающие мимо фонари. Иваново уже заканчивалось — потянулись пустыри, какие-то склады, одинокие деревья. Позади, в салоне, девчонки галдели. Победа грела — три-ноль, чистая работа, даже несмотря на то, что соперник оказался немного слабее ожидаемого. Хотя нет, не соперник. Соперница. Одна.

— А вы видели, как она в третьем сете? — голос Алёны Масловой перекрыл гул мотора. — Прямо как бешеная носилась! Я думала она сейчас сквозь пол провалится! Или сотрется!

— Девятка у них зачётная, — отозвалась Наташа Маркова: — одна за всех выложилась. Совсем как я когда раньше играла — вас всех на себе тянула. Нам, гениям сложно жить, все вокруг завидуют.

— Ты Маркова помолчала бы. — говорит Маша Волокитина: — уж кто бы говорил. Толку от тебя в команде было — только за газировкой гонять. И с мужиками непонятными под лестницей…

— Это было один раз! Один раз! И вообще я не знала, что Аленка с ним крутит!

— Никто не назовет тебя Строителем Мостов или Тем Кто Варит Отличный Эль, но стоит трахнуть одну овцу… — задумчиво произносит вслух Салчакова Айгуля: — чего⁈ Чего вы на меня смотрите? Это аллегория на ситуацию!

— Кстати, да. — говорит Наташа Маркова: — стоит один раз Холодкову «голландский штурвал» сделать под лестницей и все. Клеймо на всю жизнь. Я может быть еще Нобелевскую премию получу за мир во всем мире, может лекарство от рака открою и разгадаю тайны египетских пирамид, а меня так и будут называть «та, что Сереге Холодкову под лестницей дрочила»? Несправедливо.

— Вот как вы всех уже достали со своим Холодковым, Маслова и Маркова. — гудит Валя Федосеева: — сто лет назад было же. Проехали.

— А Валька себе мужика присмотрела во время матча! — тут же говорит Наташа Маркова: — такого, большого. Наверное культурист. Вот прямо мяса кусок здоровенный, посмотреть бы как у них это будет. Такие вот события нужно в «Мире Животных» освещать, голосом Дроздова.

— Никакой он не культурист. — отзывается Валя: — он библиотекарь вообще.

— Врешь! Не бывает таких библиотекарей. У него каждый кулак с мою голову. И вообще он на дерево похож!

— На какое дерево? — удивляется Валя.

— На дуб! Высокий и кряжистый, плечи — во! — Маркова раскидывает руки в стороны: — как Кинг-Конг! Утащит нашу хрупкую Валюшу и изнасилует на ветке! У-уг! — Наташа подражает обезьяне, делает вид что чешет под мышками и ищет насекомых в голове у соседки. Маслова отбивается от нее.

— Кажется я понимаю. — говорит Валя: — Почему все ваши споры терпят. Вас перебивать чревато последствиями. Лучше продолжайте про Холодкова говорить. Давайте тему сменим пока я вам двоим голову не открутила.

— А… ладно. Я, кстати без головы совсем ни на что не гожусь. Это вон Масловой что с головой что без — не отличишь, а у меня как у Федота-стрельца. «Такой я не к чему ни на службе ни в дому, потому как весь мой смысел исключительно в уму!»

— Эй! — возмущается Алена: — сама дура! Кто Холодкову под лестницей…

— Опять начинается!

— Вот сейчас встану и…

— Не вставай, Валюша, сиди пожалуйста, я тебя умоляю! Так… о чем мы говорили? — Наташа бросает быстрый взгляд на Валю Федосееву: — так ты будешь у этого режиссера в фильме сниматься? Крепостную Варвару играть?

— Да ну ее в пень эту роль. — говорит Валя: — там же нужно голой сниматься… ну как голой — в разорванной рубашке, белая такая. Типа исподнее. А под рубашкой — ничего нет.

— То есть в толпе задницей сверкнуть это нормально? Как же сцена «разгоряченные крестьянки во время сенокоса купаются в речке»? — задает вопрос Наташа Маркова.

— А я и туда пока не соглашалась. — отвечает Валя.

— А чего так? — Маркова привстает со своего места: — Валь? Ты чего, пуританка? Это же искусство! Или ты стесняешься?

— Да если бы я одна была! — защищается Валя: — а нас толпа на том купании! Вы все… вон какие. На Лильку посмотри, на Юльку Синицыну или на кого угодно — вы все стройные и гибкие как тростинки, а я… — она разводит руками: — не удалась.

— Тааак. — говорит Наташа Маркова: — ну допустим. А чего тогда роль крепостной Варвары не берешь? Там-то ты одна будешь. Сцена «попытки зверского изнасилования крепостной девушки», ты там от троих мужиков отбиваешься, как по мне так ты просто идеальна в такой сцене, там сразу видно, что тебя хрен изнасилуешь, ты сама кого угодно…

— А там я совсем одна буду. Голая. Стыдно же. — говорит Валя.

— Я тебя, Федосеева не пойму. — вздыхает Салчакова Айгуля: — тебе и так не эдак и эдак не так.

— Как на мой взгляд так этот режиссер на тебя запал. — говорит Маркова: — сразу же видно было! Ему именно такая как ты и нужна, Кустодиевская женщина он сказал, чтобы ляжки — во! А у кого у нас ляжки — во? Только у тебя. Виктор Борисович! — повышает она голос, вставая со своего сиденья: — а Виктор Борисович!

— Чего тебе? — откликается со своего места Виктор, он сидит рядом с Лилей и только что вел с ней тихий разговор: — что ты орешь на весь автобус, Маркова? Только не вздумайте мне снова мозги своим «голландским штурвалом» парить!

— Да я не про то! — кричит Маркова: — Виктор Борисович, а Валя стесняется!

— Отстань ты от нее, — советует Виктор: — у нее свои тараканы. Как на мой взгляд… — он тоже привстает со своего места и оглядывается: — Валя!

— Мммм?

— У тебя прекрасное тело и если бы у меня такое было я бы нипочем не стеснялся. — говорит он: — но это твой выбор. И я тебя умоляю не надо Наташке и Аленке головы откручивать, у нас матч через месяц. А открученную голову назад не приставишь, я у Жанны Владимировны узнавал. Все, дискуссия закрыта. Лучше вон, о загрязнении океанов и угнетении негров в Африке поговорите. — он садится на свое место. Шум, гвалт и хохот в автобусе продолжается, а Виктор — снова поворачивается к Лиле Бергштейн.

— Не переживай. — говорит он: — это же не навсегда. Один турнир и все. Два дня идет, быстро все.

— Все равно не по себе. — признается она: — я как будто команду бросаю. И Машу.

— Я с тобой еду. — напоминает Виктор: — и твоя поклонница, Арина тоже. Мы же у нее на квартире жить будем.

— Да! — внезапно веселеет Лиля: — точно! Проведем парочку дней в Москве, я как будто в гости к Аринке съезжу! И… и в теннис поиграем!

— Вот, правильный настрой! — кивает Виктор.

— Виктор Борисович! Ай! Помогите!

— Валя, отпусти ты ее… и не по голове, я умоляю. У нее и так с головой проблемы. — говорит Виктор: — бей по попе, ладошкой, вот так…

— Ай! Все равно больно! Виктор Борисович!

— А ты Валю не доставай и больно не будет. — советует Виктор: — если сперва думать, а потом говорить то вообще не будет больно. Или стыдно.

— У меня все по-другому работает! Это нарушение свободы слова! Да все, все! Молчу! Больше ни слова про тебя не скажу, Валя! Отпусти! — Маркова вырывается и поправляет растрепанные волосы: — все, я, все! Давайте лучше Лильке хорошего пути пожелаем, они втроем едут и на одной квартире вместе жить будут. Ага! Задумались⁈

— Там же сплошной разврат на этой квартире будет. Фу, мерзость. — задумчиво выдает Салчакова Айгуля: — надо было с ними ехать.

Аэропорт Иваново оказался именно таким, каким все его себе представляли — маленьким, провинциальным, затерянным где-то между полем и промзоной. Одноэтажное здание из серого кирпича, плоская крыша с ржавыми потёками, облупившаяся краска на стенах. Над входом — выцветшая надпись «Аэропорт Иваново».

Внутри пахло хлоркой из туалета и чем-то кислым из буфета. Зал ожидания — если это можно было так назвать — представлял собой узкое помещение с низким потолком и гудящими люминесцентными лампами. Десяток пластиковых кресел, привинченных к полу, половина со сломанными спинками или продавленными сиденьями. Киоск «Союзпечать» в углу — за мутным стеклом пылились открытки с видами Плёса и прошлогодние журналы «Работница». Рядом — буфет с вечными бутербродами: заветренный сыр на подсохшем хлебе, посеревшие варёные яйца и чай цвета йода в неизменных гранёных стаканах.