В верхнем перелеске нашли несколько подберёзовиков и бычков, как назывались большие хрупкие грибы, имевшие довольно приятный запах. А ещё там росли громадные красивые мухоморы с красными шляпками в белую крапинку, словно пришедшие из сказки: хоть сейчас в какой-нибудь журнал фотографию делай...

— Ну что, теперь к дядьке надо идти, — предложила мама. — Отсюда километров пять-шесть до деревни. Но здесь прямых расстояний нету, может быть и больше.

— Так может мы... Той же дорогой отсюда уйдём, как и пришли? — с опаской спросил Выживала.

— Это придётся большой крюк делать! Пойдём напрямик! Не заплутаем! — махнул рукой отец. — Тут негде заблудиться.

К сожалению, Выживала знал, что зачастую именно люди, захотевшие идти напрямик, терялись в лесу навсегда, в котором самый прямой путь часто выводил не туда: к обрыву над бурной рекой, в болото, в курумник, где легко поломать ноги или застрять в трещине... В лесу ходить нужно было только знакомыми дорогами... Но спорить с родителями, понятное дело, не стал...

...Поднялись по бурьяну через перелесок, в котором недавно нашли подберёзовики и бычки с мухоморами, и вышли на плоскую вершину горы. К сожалению, дорога, которая поднималась снизу, от нижнего леса и по которой возили сено, шла совсем не в том направлении, в котором требовалось идти. Поднявшись на вершину, она поворачивала влево, и тянулась вдоль верхней кромки леса, а нужно было идти прямо.

Выживала оглянулся на место, которое они сейчас покинули. Лес остался далеко внизу, кудрявясь большими старыми толстыми берёзами, осинами и соснами. Странно, но эта местность произвёла на Выживалу очень удручающее впечатление, несмотря на то, что бывал он в чащобах намного более мрачных и суровых. Но здесь... Какая-то неведомая печать зла лежала на всей округе. Как-то неуютно здесь было и затхло, даже в солнечный осенний день.

— Что смотришь, Семён? — остановился батя и показал палкой на лес. — Этот лес называется Малая Таборная. Раньше, как Машкин дядька говорит, ещё до революции тут кочующие цыгане табором останавливались, оттого и название такое. Есть ещё и Большая Таборная, она намного больше и длиннее. Да мы и до окончания Малой не дошли, она намного дальше простирается, примерно на 10 километров. Там дальше дебри сплошные. Тут, местные говорят, лет пять назад, беглый зэк на бригаду заночевавших косарей напал и порешил всех. Ещё говорят, кто-то из трактористов под косилку попал, размотало на кусочки мужика. Недобрые это места, так-то... Недобрые, и труднодоступные, как видишь, однако грибов тут всегда море. Каждое лето сюда ходим и ни разу такого не было чтоб с пустыми корзинами ушли. Ладно, Семён... Пошли уже...

...Всё-таки эти места были не совсем заброшены. На самой вершине горы, простиравшийся плоским плато площадью в несколько десятков гектар, было распахано большое поле, засаженное картофелем, который, судя по всему, посадили городские жители, так как постоянно попадались деревянные колышки, подписанные фамилиями тех, кому принадлежат наделы, на которые поле был разбито. Скорее всего, посадили тут картошку работники городских предприятий, которым совхоз за денежку распахал поле.

Недавно прошли дожди и идти по пашне было очень неудобно, ноги постоянно цеплялись за влажные борозды, и торчащую из них ботву. Картошку уже можно было копать, листья на ней начали желтеть: прямой признак того, что клубни отстают от стеблей. Наверное, городские в ближайшем времени займутся этим. Да ещё и грибов найдут, если решат спуститься в нижний лес.

Через 200-300 метров картофельное поле закончилось, и опять потянулся бурьян громадной высоты, с мышиным горохом, курильским чаем, шиповником и вьюнком. Непроходимая, вся в шипах, дурнина высотой по грудь человеку! Выживала знал, что сибирские дебри по обилию растительности в некоторых местах не уступят и джунглям Амазонки.

Так мало того, что по такому бурьяну приходилось спускаться вниз, и склон был очень крут, вдобавок постоянно натыкались на муравьиные кочки, кишащие крупными, быстрыми чёрно-красными муравьями, а иногда и на круглые, серые, словно сделанные из папье-маше, осиные гнёзда, затаившиеся в траве. Когда эскадрилья гневно жужжащих ос взмывала вверх, впору было бросать всё в траву и спасаться бегством.

Батя взял Выживалу за руку и осторожно повёл за собой. А ведь ему и так было тяжело: на плечах рюкзак, в одной руке тяжёлая двухвёдерная корзина, полная грибов, в другой руке палка, которую отец бросать не хотел, так как, судя по всему, идти было ещё неблизко.

Тем не менее, кое-как спустились с горы и пошли по низу, по пойме. Тут продвигалось немного получше. Трава была не такая высокая, как на верхотуре, но был и минус: идти очень топко: чувствовалась близость болота, откуда-то пахло тиной и илом, и... Навозом! Похоже, здесь гоняли скотину в пас — по пойме шли несколько тропинок, засыпанных коровьими лепешками.

Когда проходили мимо одиночного куста боярки, Выживала увидел под ним коровий череп с обломанными рогами и груду костей. Волки постарались или дикие собаки. А может, люди забили животину, если она сломала ногу. Отсюда, из этой труднопроходимой местности, до деревни, корову со сломанной ногой никто бы не потащил, совхозники закололи животину на месте и ободрали на мясо. Медведи навряд ли водились в этих лесах: им здесь делать нечего из-за отсутствия кормовой базы... Выживала был уверен, что в этом лесу нет ни лосей, ни кабанов, ни оленей с косулями, а на мелком корме, вроде малины и корешков, медведь долго не проживёт...

Тропинки, которые протоптало стадо коров, становились всё более широкими, и наконец подошли к переправе через очень неприятную речушку, все топкие берега которой были истоптаны коровьими копытами и перемешаны с грязью и навозом. Батя нашёл место, в котором можно перейти речку: чуть повыше по течению. Местные там положили два срубленных ствола осин, и через них, ухватившись за кусты, через речку можно было перейти. Несмотря на маленькую глубину, вброд штурмовать её было невозможно: дно, похоже, илистое, и провалиться можно было по колено, намочив сапоги.

Батя сначала взял Выживалу под мышку и перенёс на тот берег. Поставил на берег, потом перенёс корзины с грибами и последней помог переправиться маме.

После этого пошли по болотистой пойме вдоль речки, под горой, которую батя назвал Большая Таборная. На гору подниматься не стали, хотя туда шла небольшая пешеходная тропинка, а судя по стогам, стоявшим выше, на поляне, должна быть и лесная дорога.

Здесь, по низине, идти было ещё труднее, чем за речкой. Очень топко. Под ногами чавкала земля, иногда ноги проваливались по лодыжку в жижу. Пару раз, едва не доводя до инфаркта от неожиданности, взлетали из кустов дикие утки, с громким возмущённым кряканьем улетавшие прочь.

— Да... Ружьишко бы сюда... — мечтательно сказал батя.

— А у тебя было ружьё? Ну, в смысле, когда ты в тайге жил? — поинтересовался Выживала

— Всё тебе скажи, Семён... — усмехнулся батя. — Неужели ты думаешь, возможно жить в таком медвежьем углу, как Кутурчин, и не иметь ружья? Там волки по деревне ходят как у себя дома.

— А здесь почему у тебя нет ружья? — спросил Выживала, хотя ответ на этот вопрос был и так очевиден.

— Это же большой город! — заявил батя. — Тут держать ружьё — большие проблемы. Это не глухая деревня в тайге, куда менты раз в год приезжают.

В целом, местность, невзирая на близость населённого пункта, выглядела довольно уныло. Высокие гривы остались позади, вокруг простирались невысокие холмы с текущими меж ними ручьями и болотинами, заросшими осокой. Дорога была откровенно тяжёлой: то высокая трава, то хлябь. Несколько раз в траве попадались здоровенные круглые белые грибы-дождевики. Считались они ограниченно съедобными, но батя отмахивался от них: дождевики старые, с твёрдой коричневой кожурой. Пару раз попадался интересный гриб, который Выживала в детстве с пацанами называли «пыхалка», он же трутовик. Стоило надавить на коричневый шарик, как он исторгал целое облако пыльцы со спорами, которая оседала на окружающей растительности или на одежде.