Этот способ рыбалки Выживала знал прекрасно, назывался он разными людьми по-разному: «в заброд», «в мутёжку», «на муть». Принцип был простой: зайти в реку с умеренным течением, с песчано-галечным дном, мутить ногами воду, переворачивая камни с песком, и рыбачить. Рыба видит в прозрачной воде струю мути и идёт на неё в надежде поживиться и одновременно клюёт на наживку.

Подходила она на муть не просто так: в этой струе был корм. Под камнями в реке чего только не водилось из живности: и речныечерви, и ручейники, и бекарасы. Считались они наживкой более качественной, чем дождевой червь, и на месте бати Выживала лучше выкинул бы нынешнюю полудохлую наживку и наловил у берега ручейников и бекарасов. Ловили их просто: вытаскивали из воды камни и на обратной стороне собирали всё, что движется, либо сидит в домиках из песка. Времени это занимало мизер, зато эффект был очень мощный. Рыба как безумная кидалась на деликатес.

Ловили взаброд в основном сорную рыбёшку: пескарей, плотву, ельца, сорогу, окуней, иногда, где вода не слишком быстрая, попадались даже караси и краснопёрка. Однако в сибирских таёжных реках взаброд не брезговал попадаться и хариус, причём, если зайти в воду по пояс, терял он совсем страх и подходил практически к ногам, полностью опровергая легенды рыбаков, что рыба эта осторожная и пугливая.

— Есть! Первый пошёл! — крикнул отец, вытаскивая из воды пёструю толстую извивающуюся рыбу. — Пескаря поймал!

Батя снял рыбу с крючка и положил в садок. Тут же насадил на крючок нового червя, пустил в воду и буквально тут же, через минуту поймал ещё одного пескаря, уже поменьше.

Потом, поймав ещё двух пескарей, отец вытащил хорошую сорожку, потом ещё одну, потом снова двух пескарей и крупную плотву, которую с трудом вытащил из воды.

— Смотри, Семён, чего я поймал! Чебак, грамм 300, не меньше!— гордо сказал отец.

В руке у него извивалась серебристая рыба с красными плавниками и большими глазами, размером со среднего размера селедку. Плотва, которую здесь по-сибирски называли чебаком.

Потом клевать перестало, похоже, вся местная рыба наелась и отошла от струи мути. Отцу пришлось смещаться глубже в реку, там глубина уже была сантиметров на 10 побольше и вода иногда захлёстывала его сумку от противогаза, в которой лежали черви. Да и в целом, рыбачилось некомфортно. Стоял он уже на струе с трудом, течение ощутимо давило, и даже бурлило, обтекая тело. Зато и рыба здесь была покрупнее. Едва отец успел пустить муть по течению, а потом положить поплавок на воду, как его резко дёрнуло в сторону и под воду. Батя подсёк и не смог вытащить рыбу с первого раза.

— Ух ты, ни фига себе! — удивился отец и потащил рыбу к себе.

Однако вытащить не удалось и со второго раза: рыба пошла в глубину, в сторону русла. Батя, превозмогая её сопротивление, всё же подвёл рыбу к себе. До самого последнего момента рыба оставалась в воде, не желая выходить на воздух. И только когда очутилась у тела отца, он сумел её поднять вверх. Это был окунь! Минимум, граммов 500 весом! Батя держал в руке, над ладонью возвышалась крупная голова, с другой стороны ладони свисал ярко-красный мощный извивающийся хвост.

— Смотри, Семён! Горбач пошёл! — крикнул батя, сделал попытку положить окуня в садок, однако промазал. Сейчас садок находился глубоко под водой, и сильная рыба каким-то чудом сумела вывернуться из руки и, как молния, по поверхности реки стрельнуть в сторону фарватера.

Досады отца не было конца, трёхэтажные маты огласили округу. Однако делать было нечего, бывает и такое. Наловить мелочи, а самую крупную упустить — это по-нашему!

Больше такой крупный окунь, к досаде отца, не попадался — эти окуни, по рыбацкому прозвищу, горбачи, уже были хищниками, питались мелкой рыбой, и на червя клевали крайне редко, этот попался каким-то чудом. Зато ловились окуни поменьше, граммов по 100, которых батя поймал штук пять. Потом и они перестали клевать, пришлось снова менять дислокацию. В это время появился рыжий.

— Ну что, Гринька? Как ловится? — спросил рыжий, стоявший на обрыве и водивший крупным носом из стороны в сторону: чего-то высматривал.

— Нормально ловится! — крикнул батя. — Штук 15–20 уже поймал: пескарь, чебак, окунь. Спускайся, порыбачим, что пустым-то идти?

— Нет, я ради этой мелочи мочиться не хочу! — крикнул рыжий, только что на озере складывавший «карасей-пятаков» в садок. — Да и здоровья у меня нет в воде стоять. Ладно, удачи вам. Я домой пошёл, на электричку. Ты понял? Вернёшься тем же путём, что мы пришли. Сядешь на электричку до города. Сейчас время 14 часов. Я поеду на той, что в 15:30 идёт, а вы постарайтесь тогда уже на ту, что 17:10. К тому времени уж поди нарыбачитесь.

— Иди! — махнул рукой отец. — Доберёмся сами, не в тайге.

Рыжий махнул рукой на прощание и пошёл по обрыву в сторону моста. Честно говоря, Выживала с большим удовольствием последовал бы за ним. Ему надоело уже сидеть на берегу под палящим солнцем, в жаркий июльский полдень, изнывать от жары и заниматься всякой хренью. Хорошо, что на голове была фуражка, иначе давно бы уже башку напекло. И ведь никуда не спрятаться: на каменном берегу реки ни деревца, ни кустика.

Потом батя сместился метров на 10 ниже по течению, там стала глубина чутка поменьше. И неожиданно он поймал крупного хариуса.

— Ух ты! — крикнул батя, подсекая рыбу. — Не идёт!

Рыба бешено сопротивлялась в глубине, в чём ей помогало быстрое течение, давившее сверху: не так-то просто было вытащить против него. Однако батя вытащил и по воде подвёл к себе.

— Хариус попался! Граммов 400! — крикнул батя, показывая Выживале крупную тёмно-серебристую рыбу с красными плавниками, бешено извивающуюся у него в руке.

Хариуса батя уже положил в садок с максимальной осторожностью, чтобы и он не уплыл так же, как окунь. Потом поймал ещё одного хариуса, однако размером уже меньше, чем первый, потом 3-го и 4-го. И каждый пойманный хариус был по размеру мельче, чем предыдущий. Выживала про такое слыхал, но сам не сталкивался: рыба ловилась по старшинству. На струе самой первой стояла и кормилась самая большая, за ней, ниже по течению, поменьше, и так далее, по ранжиру, вплоть до самой мелкой.

После того как батя поймал последнего хариуса, клёв как обрезало. Постояв 10 минут, батя сменил дислокацию, однако не клевало и там. Покидав удочку немного ещё, батя решил, что хватит, пора и закругляться. Осторожно выйдя из воды, он поднял садок с извивающейся в нём рыбой. По подсчётам Выживалы, поймал он примерно полтора килограмма, и это было вполне нормально, учитывая то, что пришли они сюда уже в полдень. Во всяком случае, рыба в этой реке водилась. Если прийти пораньше, утром, естественно, поймать можно было намного больше, да и рыба могла быть покрупнее. А уж если на блесну... Судя по всему, крупные окуни тут стояли. Могло попасться и что покрупнее: язь или стерлядь с тайменем, если их тут конечно, ещё не вывели.

— Всё! Закругляться будем! — решительно махнул рукой батя. — Надо на электричку собираться, ту, что в 17:10 идёт.

Выживале было любопытно, куда же отец будет класть рыбу: ни пластиковых мешков, ни пластиковых пакетов за всё время, что он здесь жил, так и не видел. Здесь не было таких привычных в 21 веке вещей, таких, как хотя бы долбаный пластиковый мешок, куда можно было положить, например, свежевыловленную рыбу, сочащуюся водой и слизью, без риска промочить рюкзак и снасти. Куда её? В какую-то авоську, в газету? Так протечёт всё равно.

А ещё тут не было таких элементарных вещей, как пластиковая бутылка, в которую можно было набрать ту же самую питьевую воду. Воду можно было брать с собой либо в стеклянных бутылках из-под водки «Столичной» с закручивающейся пробкой, что было сильно неудобно, так как бутылка могла легко разбиться, упав на камни, либо в таких вот алюминиевых фляжках, что была у отца.

Однако у бати всё было схвачено! Для переноски пойманной рыбы у него была самодельная сумка, сшитая из клеёнки, похожая на конверт, в котором лежали семейные фотографии. Клеёнка была того же цвета, и, похоже, шили её в одно и то же время. Голь на выдумки хитра! Так и познаётся советский человек, выкручиваясь во всём.