Я не стала ничего говорить ей в ответ. Не стала поддакивать или спорить. Я просто молча кивнула, глядя на её профиль, хотя она этого, конечно же, не видела, и открыла свой потрёпанный учебник по лекарскому делу, делая вид, что погружена в изучение свойств мандрагоры.

Лекция прошла на удивление спокойно, почти идиллически. Никто не бросал в меня открыто враждебных взглядов. Леона делала вид, что я для неё пустое место, не стоящее и грамма её внимания. Но то невидимое напряжение, что всегда висело между нами, изменило свою природу. Оно больше не было откровенно враждебным, несущим угрозу. В нём появилась новая, сложная, неуловимая нота — неловкое, хрупкое и пока ещё совершенно безмолвное перемирие, основанное на странном, взаимном и до конца не осознанном долге.

Когда прозвенел долгожданный звонок, возвещающий конец лекции, я с тяжёлым, похолодевшим от предчувствия сердцем стала медленно собирать свои вещи. Непродолжительное затишье подходило к концу. Впереди, как грозная туча на горизонте, меня ждал тренировочный полигон. И он. Рихард.

Сама мысль о новой изнурительной, унизительной тренировке заставляла сжиматься всё внутри, вызывая знакомую дрожь в ослабевших мышцах. Но сегодня к привычной гремучей смеси страха и отчаяния примешивалось нечто новое — крошечная, но упрямая искорка чего-то, отдалённо напоминающего уверенность. Ведь сегодня, в пылу хаоса, я доказала в первую очередь самой себе, что во мне всё же что-то есть. Что я не абсолютная пустота. И это «что-то», это смутное, дикое, едва прорвавшееся наружу чувство силы, было гораздо важнее и ценнее любого, даже самого скупого, одобрения ректора.

Ноги подкашивались, едва я ступила на потрёпанную землю тренировочного полигона. Каждый мускул в моём теле ныл и протестовал против самого факта моего существования после вчерашнего ада. Но сегодня меня ждала не просто тренировка. В центре поля, неподвижный и безмолвный, словно тёмный менгир –– Рихард де Сайфорд. Его плащ мягко колыхался на пронизывающем ветру, а взгляд, холодный и оценивающий, уже был прикован ко мне. В нём не было ни гнева, ни нетерпения, лишь чистое, безразличное любопытство учёного, наблюдающего за поведением подопытного кролика в лабиринте.

— Тело — это не только сосуд для силы, но и первый, а зачастую и последний инструмент для уклонения от чужой воли, облечённой в магию, — его голос прозвучал ровно, без предисловий, разрезая сырой воздух. — Сегодня мы будем развивать не силу, а реакцию и интуицию. Твоя задача элементарна. Избегать.

Он не стал тратить слова на объяснения, чего именно мне следует избегать. Просто поднял руку, и с кончиков его пальцев сорвался первый сгусток сжатого, невидимого воздуха. Он пролетел так близко от моего виска, что я почувствовала, как взметнулись волосы, а в ушах зазвенел резкий, обжигающий свист. Инстинкт заставил меня пригнуться, сердце бешено заколотилось в груди. Ещё не оправившись, я увидела, как формируется второй выброс — низкий, гудящий шар тусклой, почти чёрной энергии. Я отпрыгнула в сторону, споткнулась о скрытую в траве корягу и едва удержала равновесие, чувствуя, как по спине пробежал холодный пот.

Так и начался мой новый, изощрённый ад. Ад постоянного, изматывающего движения. Рихард, не двигаясь с места, методично, с пугающим ледяным спокойствием, обрушивал на меня непрерывный поток заклинаний. Это не были атаки на поражение — нет, это были предупреждающие выстрелы, точные и безжалостные. Сгустки ослепительного света, взрывающиеся в сантиметрах от моих стоп, заставляющие подпрыгивать и отскакивать. Резкие порывы ветра, возникающие из ниоткуда и пытающиеся сбить с ног, заставить потерять ориентацию. Слабые, но оттого не менее неприятные электрические разряды, щёлкающие прямо у кожи, заставляющие её покрываться мурашками.

Первый час слился в сплошной, болезненный кошмар. Я металась по полигону, как загнанное животное, спотыкаясь о неровности почвы, падая на колени, с трудом поднимаясь и снова уворачиваясь. Дыхание превратилось в прерывистые, хриплые вздохи, сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу, а мои бедные мышцы, и без того кричавшие от боли после вчерашних испытаний, горели огнём, умоляя о пощаде. Рихард не произносил ни слова. Ни похвалы, ни порицания. Он лишь наблюдал, его пронзительный взгляд следил за каждым моим движением, и иногда, совсем чуть-чуть, он менял траекторию или силу «выстрела», словно регулируя невидимые параметры своего жестокого эксперимента.

Наконец, он опустил руку. Его голос прозвучал так же ровно, как если бы он объявлял о смене погоды.

— Перерыв. Пять минут.

Я едва устояла на ногах, опершись о колени и пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха в свои горящие лёгкие. Всё тело дрожало от перенапряжения и адреналина. И тогда я ощутила это во всей полноте — горло пересохло до невыносимой боли, словно я наглоталась раскалённого песка. Я с тоской посмотрела на свою старую, потрёпанную сумку, одиноко лежавшую у края поля. Вода. Я, в своей нервозности перед тренировкой, забыла взять с собой воду.

— Мартин, — прохрипела я, с трудом разжимая пересохшие, потрескавшиеся губы. Голос звучал чужим и хриплым. — Воды… Пожалуйста.

Енот, до этого наблюдавший за моими мытарствами с высоты полуразрушенной каменной стены с видом критика в театре, недовольно фыркнул, явно не в восторге от новой роли слуги. Но, поколебавшись, он спрыгнул вниз и юрко исчез в направлении академических кухонь. Через несколько минут он вернулся, с трудом волоча за собой небольшую фляжку, явно стащенную откуда-то без спроса.

Но мои драгоценные пять минут истекли.

— Гейтервус, — раздался безразличный, как удар хлыста, голос Рихарда. — Продолжаем.

Я бросила последний, полный горького сожаления взгляд на фляжку, которую Мартин оставил прямо на моей сумке, и, сглотнув комок безысходности, отвернулась, возвращаясь на «поле боя». Жажда, как и всё остальное в моей жизни, могла подождать.

Мартин, оставшись один и явно чувствуя себя обделённым вниманием, порылся в моей сумке, вытащил оттуда припрятанную на чёрный день булочку и, довольно похрюкивая, устроился с ней на дальнем конце полигона на большом поваленном брёвнышке, чтобы в тишине и уединении насладиться своей скромной добычей вдали от магических пертурбаций и суеты.

Именно в этот момент, когда всё внимание Рихарда было приковано ко мне, а Мартин был всецело поглощён процессом поглощения булки, к моей одиноко стоящей сумке, крадучись, как настоящий разбойник, подобрался Каэлан Локвуд. Я заметила его ещё издалека, но ничего не могла сделать.

Он двигался бесшумно, используя редкие укрытия — груду битого камня, остатки низкой каменной ограды. Его лицо, обычно искажённое насмешкой, сейчас было серьёзным и напряжённым, искажённым злобой и какой-то нездоровой решимостью. Он замер совсем рядом с сумкой, затаив дыхание, и быстро, нервно осмотрелся по сторонам, боясь, чтобы его не заметили. Его взгляд скользнул по мне, сгорбленной под очередным магическим «выстрелом», по неподвижной фигуре ректора и, наконец, по одиноко лежавшей потрёпанной сумке. В его глазах вспыхнул тот самый, знакомый мне до оскомины, опасный и ликующий огонёк. Больше я не могла за ним следить, так как ректор, явно уловив мое отвлеченное внимание, усилил свою атаку.

Ясмина Гейтервус

Когда Рихард наконец опустил руку и произнёс своё леденящее душу «перерыв», я, не помня себя от жажды, усталости и всепоглощающего облегчения, почти побежала к своей сумке. Ноги были ватными и подкашивались на каждом шагу, в глазах от напряжения плавали тёмные, расплывчатые пятна, а горло горело таким огнём, что, казалось, вот-вот начнёт тлеть изнутри.

И тут я его увидела. Каэлан. Он сидел рядом с моей сумкой и с развязным, нарочито невинным видом насвистывал какую-то бесшабашную мелодию, уставившись в серое, затянутое облаками небо. Будто он был здесь простым зрителем, случайно забредшим на это место, чтобы насладиться вечерним воздухом и посмотреть на закат.