— Что? А что там... — Элис попыталась оглянуться.

— Мариса, — выдохнула я, таща её за собой к узкой, редко используемой арке, ведущей к чёрному ходу для слуг. — Я не могу встретиться с ней сейчас.

Мы проскользнули в полумрак бокового входа, как воры, и прислонились к холодной, шершавой стене, пытаясь перевести дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Я чувствовала себя загнанной лисицей, которую гонят и с поля, и из леса. И теперь, когда я думала, что хуже уже некуда, на горизонте появилась она — живое воплощение моего разбитого прошлого. И я с ужасом понимала, что на этот раз убежать не получится. Она уже здесь. И её появление в Айстервиде не было случайностью.

Каждый удар моего сердца отдавался в висках тяжёлым, глухим молотом. Лекция по истории магических артефактов превратилась в бессмысленный фон, белый шум, сквозь который я слышала лишь собственный страх и ожидание. Аудитория, обычно казавшаяся просторной, сегодня сжималась вокруг меня, давя каменными стенами. Шёпот, пролетевший на прошлой перемене, оказался правдой. Весть о моём позоре достигла дома. И хотя отец, к счастью, приболел и не примчался, его отсутствие с лихвой компендировала она. Мариса. «Как будущая невеста ректора, я просто обязана проявить участие», — наверняка именно эти сладкие слова она произнесла, въезжая в ворота Айстервида. Слишком уж хорошо я ее знаю.

И вот, когда прозвенел долгожданный колокол, и студенты начали с шумом собирать вещи, дверь распахнулась. Она не вошла — она ворвалась, словно внезапный луч света в подземелье, такой же ослепительный и фальшивый. Её платье цвета утреннего неба казалось издевательством над серостью этих стен. Её взгляд, скользнув по перепуганной Элис и остановившись на мне, выразил не просто жалость, а нечто более ядовитое — торжествующее презрение, прикрытое тонким слоем сладкого соболезнования.

— Ясмина, милая! — её голос-колокольчик зазвенел так громко, что заглушил последние разговоры. Вся аудитория замерла, как заворожённая. — Я просто в ужасе! Не могу поверить, до чего ты докатилась! Уличная драка... городская стража... Бедный папа чуть не слег от стыда! Но я здесь. Я помогу тебе выпутаться из этой неприятной истории. Как сестра. И как человек, который скоро будет нести ответственность за репутацию этого места.

Она приблизилась, и волна её духов — розы и холодный металл — ударила мне в нос, вызывая тошноту. Она протянула руку, чтобы коснуться моего плеча, и её пальцы, изящные и ухоженные, казались когтями.

— Конечно, — продолжала она, снисходительно улыбаясь, будто обращаясь к неразумному ребёнку, — я понимаю, как тебе тяжело. Осознавать, что ты — позор семьи, что твоё имя теперь у всех на устах в таком грязном контексте. И вместо того, чтобы смиренно просить прощения и исправляться, ты ищешь утешения в грязи и кутежах с такими же отбросами. Но не бойся, я поговорю с Рихардом. Я уговорю его не быть слишком суровым к твоей ущербности.

Её пальцы почти коснулись моего платья. И что-то во мне взорвалось. Не просто гнев. Не просто обида. Это был долгий, многолетний сдвиг тектонических плит ненависти, боли и несправедливости. Я не просто отшатнулась, я отпрянула, как от прикосновения раскалённого железа, с таким отвращением, что она инстинктивно отдёрнула руку.

— Не смей прикасаться ко мне! — мой голос прозвучал не как крик, а как низкое, рычащее предупреждение, от которого по спине у некоторых пробежали мурашки. — И хватит лить этот яд! Я вижу тебя насквозь, Мариса! Вижу ту злобную, завистливую душонку, что прячется за этой милой маской!

Она прикрыла рот рукой, изображая шок, но в её глазах плясали искорки злорадства.

— Ясмина, что с тобой? Опомнись!

— Отомнись ты! — выпалила я, и слова понеслись лавиной, сметая все на своём пути. Я больше не могла их держать в себе. — Ты с самого детства не могла вынести, что я существую! Что я — старшая дочь! Что у меня была мать, которая любила меня больше жизни! Вы с твоей мамашей решили отнять у меня всё! Моё положение, моё наследство, моё достоинство! И вы отняли самое главное — вы отняли у меня магию!

В аудитории повисла гробовая тишина. Слышно было, как за окном пролетает ворона. Мариса побледнела, но лишь на секунду. Её лицо снова исказилось в маске непорочной обиды.

— Это чудовищно! — воскликнула она, и её голос задрожал — идеально подобранная актёрская дрожь. — Как ты можешь такое говорить о моей матушке, которая заменила тебе мать? Она отдавала тебе последнее! А ты... ты всегда была эгоисткой! Неблагодарной, злой девочкой, которая винит во всех своих бедах других! У тебя не было магии, потому что ты бездарна! Потому что боги не захотели наградить таким даром тёмную, завистливую душу! И теперь, когда тебе некуда деваться, ты плодишь гнусные сплетни, чтобы оправдать свою никчёмность!

Она говорила это, глядя на меня с таким оскорблённым величием, что некоторые из однокурсников, особенно те, кто всегда следовал за сильными, начали перешёптываться, кивая в её сторону. Она была картиной невинности, растоптанной чёрной неблагодарностью.

Но я уже не могла остановиться. Я видела её истинное лицо — лицо вора, который украл мою жизнь, и теперь пришёл насладиться триумфом.

— Врёшь! — закричала я, и в голосе моём слышались слёзы ярости. — Ты знаешь, что это правда! Ты всегда смотрела на мой медальон с такой жадностью! Ты его украла тогда! И вы с мачехой что-то с ним сделали! Вы надели на меня невидимые цепи! Вы превратили меня в тень, чтобы самим сиять в моём свете!

— Медальон? — она фыркнула с таким презрением, что мне захотелось броситься на неё. — Эту дешёвую безделушку? Мне он никогда не был нужен! Тебе просто нужна сказка, Ясмина! Сказка о том, что ты — несчастная жертва, а не просто неудачница, которую все бросили! Даже собственный жених предпочёл тебе меня! Потому что он увидел твою суть — пустоту, прикрытую завистью!

Её слова, как отточенные кинжалы, вонзились в самое больное. Рихард. Его холодный, безразличный взгляд. Его выбор. Это было больнее любого её вранья.

Я стояла, дрожа, сжимая кулаки так, что из-под ногтей проступила кровь. Слёзы катились по моим щекам, но я не могла их сдержать — слёзы бессильной ярости, горькой правды, которую никто не хотел слышать.

— Убирайся, — прошипела я, уже почти беззвучно, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Убирайся к чёрту... сестрица.

Мариса выдержала паузу, давая всем вдоволь насмотреться на моё унижение. На её губах играла едва заметная, но безошибочно узнаваемая для меня улыбка победы.

— Я вижу, ты не в состоянии владеть собой. Я ухожу, — она сказала это с такой трагической торжественностью, будто покидала поле битвы, унося с собой знамя добродетели. — Но я не оставлю тебя. Я буду молиться всем богам, чтобы ты нашла в себе силы признать свои ошибки. И я всё же попрошу Рихарда о снисхождении. Для тебя.

Она развернулась, и её платье плавно колыхнулось. Она вышла, оставив за собой тяжёлое, густое молчание, полное осуждения и невысказанных вопросов. Все взгляды были прикованы ко мне. Я осталась одна в центре этого круга из любопытствующих и осуждающих глаз — униженная, разбитая, с криком правды, застрявшим в горле. Я проиграла этот раунд. Как и все предыдущие. Но впервые в глазах у меня, сквозь слёзы, было не только отчаяние, но и холодная, стальная решимость. Она знала правду. И однажды я заставлю её признаться в этом перед всеми.

Ясмина Гейтервус

Я не помнила, как добралась до своей комнаты. Словно в тумане, я прошла через коридоры, не видя и не слыша ничего вокруг. Голос Марисы, её сладкий, ядовитый триумф, звенел у меня в ушах, смешиваясь с гулким биением собственного сердца. Я ввалилась в комнату, захлопнула дверь и, не добравшись до кровати, просто сползла по стене на пол, обхватив колени руками.

Всё было бессмысленно. Каждая попытка сопротивляться, каждое слово правды — всё оборачивалось против меня. Она всегда оказывалась сильнее, хитрее, её ложь была красивее и удобнее для всех.