Я видела, как по её лицу проходит целая буря противоречивых эмоций. Сначала привычное недоверие и скепсис, затем мгновенная вспышка старого, ядовитого гнева, но за ней… за ней последовало нечто новое. Что-то неуверенное, пошатнувшееся, заставившее её отвести взгляд. Её щёки покрылись некрасивыми красными пятнами. Она не сказала «спасибо». Не прошептала ни слова извинения. Она просто молча, отвернувшись, принялась дрожащими руками поправлять свою растрёпанную причёску, сглатывая комок в горле.
Но в её молчании на сей раз не было ни прежней злобы, ни высокомерия. В нём, впервые за всё время нашего знакомства, читалось нечто, отдалённо напоминающее стыд. Глубокий, непривычный и оттого ещё более болезненный стыд.
А я стояла и смотрела на свою ладонь. Она не горела, на ней не было ни опалин, ни следов магии. Но я чувствовала слабое, едва уловимое, но настойчивое покалывание, будто по коже пробежали тысячи невидимых иголок. Я что-то сделала. Впервые в жизни я сознательно, пусть и в порыве ярости и жалости, применила нечто, что было похоже на магию. Это был не контролируемый, утончённый поток силы, а дикий, необузданный, примитивный выплеск, но это было начало. И что самое парадоксальное — это начало родилось не в попытке угодить ректору или доказать что-то другим, а в простом, человеческом желании защитить. Даже ту, кто этого, казалось бы, совсем не заслуживал.
После оглушительного хаоса в аудитории демонологии, где воздух звенел от визгов бесят и сдавленных криков студентов, лекционный зал лекарского дела показался тихим, почти священным убежищем. Сюда, казалось, не долетали отголоски того магического шторма. Воздух был другим — густым, тяжёлым, но от иного: здесь пахло пылью веков, скопившейся на переплётах древних фолиантов, сладковатым ароматом сушёного дымника, резкими настойками из стоявших в шкафу склянок и чем-то ещё, стерильным и успокаивающим, словно сам воздух был пропитан целебными зельями.
Студенты, ещё взбудораженные пережитым, рассаживались на деревянные скамьи с гулким скрипом. Шёпот не умолкал, но теперь в нём, помимо привычного осуждения, слышались и нотки недоумённого интереса. Взгляды, скользившие по мне, были уже не только колючими и брезгливыми — в некоторых читалось нечто новое: настороженное любопытство, попытка разгадать загадку, которая вот уже который месяц упрямо не поддавалась решению. Ясмина Гейтервус — бездарность, притягивающая проблемы. Ясмина Гейтервус — призывательница инкубов. А теперь — Ясмина Гейтервус, вроде бы как… применившая магию?
Именно в этот момент, в узком, слабо освещённом коридоре прямо перед массивной дубовой дверью в аудиторию, Каэлан Локвуд, видимо, почувствовал, что его авторитет главного задиры пошатнулся, и решил срочно его восстановить. Он резко шагнул ко мне, отрезав путь к отступлению, его смуглое, обычно насмешливое лицо на этот раз было искажено более злой, почти обозлённой гримасой.
— Ну что, Гейтервус? Нашла наконец-то своё истинное призвание? — его голос прозвучал громче, чем было нужно, явно рассчитанный на окружающих. — Разгонять мелких, назойливых бесов — это, я смотрю, твой уровень! Жаль, что с тем инкубом у тебя не вышло так же ловко и без последствий, а то мы бы все тут давно уже были у тебя в рабстве, — он оскалился, явно довольный своей шуткой.
Я попыталась сделать шаг в сторону, чтобы обойти его, вцепившись в ремешок своей сумки. Внутри всё сжалось от знакомой, утомительной обиды.
— Пропусти меня, Каэлан.
— Куда это ты так спешишь? — он снова встал на моём пути, широко расставив ноги. — Бежишь показать ректору свой новый фокус? Мол, смотрите, я могу! Правда, только с мелюзгой, да и то, когда та сама на голову сядет! Может, он наконец-то…
Он не успел договорить. Позади нас, в полумраке коридора, раздался чёткий, отточенный, как лезвие, и холодный, как лёд, голос:
— Отстань от неё, Каэлан.
Мы оба, будто по команде, обернулись. Леона стояла там, прислонившись плечом к каменному косяку. Её руки были скрещены на груди в самой безупречной позе скучающего превосходства, а на лице застыла маска такого откровенного и глубокого презрения, что, казалось, воздух вокруг неё стал холоднее. Её волосы, ещё недавно искорёженные в схватке с бесёнком, были снова уложены в сложную, безупречную причёску, и ни одна прядь не выбивалась. Ни намёка на пережитый ужас.
Каэлан опешил настолько, что его челюсть буквально отвисла. Брови поползли к волосам.
— Что? Леона, ты о чём вообще? Это же Гейтервус! — он ткнул пальцем в мою сторону, словно я была неодушевлённым предметом. — Она же…
— Я прекрасно знаю, кто это, — перебила она его, не повышая голоса, но с такой убийственной, ледяной интонацией, что у меня по спине пробежали мурашки. — И я сказала «отстань». У всех нас есть дела поважнее, чем твои жалкие, детские попытки самоутвердиться за чужой счёт. Это примитивно и утомительно.
Каэлан покраснел, на его шее надулись жилы от злости и полного непонимания происходящего.
— Ты что, серьёзно? Ты встала на её сторону? После всего, что было? Она же…
— Я ни на чью сторону не встаю, — парировала Леона тем же леденящим душу тоном. — Мне просто до тошноты надоел твой беспрестанный, громкий и абсолютно бесполезный лай. Он действует на нервы и отвлекает от действительно важных вещей. А теперь извини, у нас начинается лекция, и я не намерена слушать твоё блеяние вместо темы о противоядиях.
С этими словами она плавно выпрямилась, сделала несколько уверенных шагов вперёд, намеренно прошла между нами, раздвигая пространство своим одним лишь видом, и, к моему величайшему и полнейшему изумлению, схватила меня за руку чуть выше локтя. Её хватка была не просто твёрдой — она была почти болезненной, железной, не оставляющей пространства для возражений.
— Пошли, — бросила она мне через плечо, не удостоив взглядом, и буквально потащила за собой в аудиторию, оставив Каэлана одного в коридоре.
Я, ошеломлённая и полностью дезориентированная, позволила ей вести себя, как марионетке. Мой разум отказывался обрабатывать происходящее. Каэлан остался стоять там, с разинутым от изумления ртом и лицом, на котором читалась полная, беспросветная и яростная растерянность.
Войдя в прохладный полумрак аудитории, Леона тут же отпустила мою руку, словно дотронувшись до чего-то горячего или осквернённого, и, не оборачиваясь, направилась к своему привычному месту в первом ряду. Я, всё ещё не оправившись от шока, на автопилоте последовала за ней и опустилась на свою скамью через проход.
Когда начальная суматоха утихла и магистр начал свою монотонную лекцию о свойствах корня мандрагоры, я не удержалась и, наклонившись к проходу, тихо прошипела в её сторону:
— Зачем ты это сделала?
Леона не повернула головы, уставившись в высокое арочное окно, за которым медленно плыли серые облака. Она выдержала паузу, настолько длинную, что я уже подумала, что она проигнорирует мой вопрос. Затем, всё так же глядя в сторону, она пробормотала сквозь почти сомкнутые губы, так тихо, что я едва разобрала слова:
— Не обольщайся. Не строй иллюзий. Это был разовый жест. Ответная любезность. Чистая формальность. За ту… неловкую ситуацию с бесёнком. — Она слегка передёрнула плечом, словно отгоняя назойливую муху. — Вандергрифты всегда платят свои долги. Такова наша семейная традиция. Ничего личного. И уж точно не дружба.
Её голос был нарочито грубым, отстранённым, выверенным до последней ноты, чтобы не выдать ни единой живой эмоции. Но я, прислушавшись, уловила в нём лёгкую, едва слышную, но неуверенную дрожь. Словно ей самой было неловко от произнесённых слов. И в этот момент меня осенило. Внезапно и с предельной ясностью.
Вся эта напускная злость, это королевское высокомерие, эта маска холодной и неприступной стервы — это был её доспех. Её единственный, отчаянный способ выжить в этом жестоком, конкурентном мире магии, статусов и бескомпромиссных амбиций, где любая слабость, любая трещина в броне, безжалостно использовалась против тебя. Она отчаянно пыталась сохранить лицо, свой жёстко завоёванный авторитет неприкасаемой королевы Айстервида, даже когда стены её собственной крепости давали глубокие трещины. Под этой толстой бронёй из спеси и цинизма скрывалась девушка, которая могла испугаться до слёз, которая могла почувствовать жгучий стыд и которая, возможно, ценой невероятных усилий над собой, могла признать, пусть и в самой уродливой форме, что кому-то обязана.
