Марко обхватывает рукой мое горло, не причиняя боли, и я тихо стону, но я чувствую тяжесть его руки. Он начинает входить в меня. Я хватаю его за запястье и впиваюсь пальцами в кожу, выпуская кровь. Это подстегивает Марко, и он увеличивает темп. Я задыхаюсь от каждого толчка его бедер. Сквозь боль ощущается сильное удовольствие, и это сочетание представляет собой опьяняющую смесь.

Я ахаю, когда Марко кусает меня за шею. Я никогда раньше не видела в нем такой грубой, дикой стороны. Это та сторона, которую он обычно приберегает для своих врагов. Я знаю, потому что видела, с какой злостью он отзывался о Викторе. В данный момент я враг Марко.

Каждый раз, когда его член входит в меня, я чувствую покалывание удовольствия, этот признак того, что мой оргазм быстро приближается. Меня пугает, что я могу кончить в такой момент. Что это говорит обо мне?

Марко снова входит в меня, доводя до крайности. Мое тело дрожит, но он продолжает атаку и не замедляет темп. Как будто он использует мое тело, чтобы преподать мне урок.

Мое тело падает на стол, я слишком устала, чтобы держаться на ногах. Руки Марко ударяются о стол рядом с моей головой, когда он кончает, рыча глубоко в горле. Наши глаза встречаются в пылком взгляде, мы оба не уверены, что делать дальше.

Борьба, кажется, оставляет Марко, когда он прислоняется ко мне, утыкаясь головой в мою шею. Я запускаю пальцы в его волосы, чувствуя потребность утешить его, несмотря на его необоснованный гнев по отношению ко мне.

— Марко? — Шепчу я. — Что это было?

Он шевелится и выходит из меня, не глядя на меня, пока поправляет свою одежду. — Я причинил тебе боль? — Его голос хриплый и испуганный.

— Ты напугал меня, но...

Он фыркает. — Я действительно монстр, каким меня все считают.

Я сажусь, поправляя платье, и тянусь к нему. — Марко, давай поговорим об этом.

— Нам не о чем говорить. — Взгляд, который он бросает на меня, полон муки. — Я тебя недостоин. — Он выходит из комнаты, прежде чем я успеваю его остановить.

Я встаю на дрожащие ноги, держась за стол, чтобы не упасть, прежде чем подойти к коробке, все еще стоящей на земле. Она опрокинулась, когда Марко бросил ее, и некоторые фотографии валяются на земле. Фотография сверху стопки — та, на которую я смотрела до того, как вошел Марко. Я беру ее в руки, уставившись на Марко и его маму. Переворачивая, я вижу два имени на обороте.

Марко и Беатрис.

Я запихиваю фотографию обратно в коробку, затем беру ее и возвращаюсь в сарай, чтобы вернуть на место. По какой-то причине Марко плохо реагирует на эти фотографии, и я почти уверена, что он не хотел бы, чтобы они были в доме. Я не знала, что они запрещены. Не то чтобы сарай был заперт. Но, возможно, мне следовало спросить Марко о фотографиях, прежде чем просто занести коробку внутрь, как будто она моя собственность.

Когда я возвращаюсь внутрь, я почти раздавлена тем, насколько тихо в доме. Звуков, которые Камилла напевала себе под нос, работая по дому, больше не слышно, и Марко снова заперся в своем кабинете. Я не могу выносить тишину, поэтому спешу к входной двери, спотыкаясь на ступеньках, пытаясь отдышаться.

Что было на этих фотографиях такого, что заставило Марко так отреагировать?

Дождь все еще льет как из ведра, намочив мои волосы и платье, но запах дождя успокаивает меня. Это напоминает мне о доме — моем доме в Нью-Йорке с остальными членами моей семьи. Не об этом мега-особняке в Лос-Анджелесе, где холодно и темно. Я думала, что могла бы сделать это место своим домом, и на мгновение увидела его. Я видела все это перед собой — у нас с Марко будет ребенок, мы поедем в Нью-Йорк на Рождество, будем счастливой маленькой семьей.

И теперь это будущее ускользает прежде, чем я успеваю по-настоящему осознать его.

Марко так решительно настроен оттолкнуть меня. Я не знаю, что делать. Мне нечего будет делать, если Марко откажется меня впустить.

Я наклоняюсь, из меня вырываются рыдания. Мне просто нужно тепло. Мне нужна любовь. Мне нужно, чтобы кто-нибудь позаботился обо мне для разнообразия.

Шаги шлепают по мокрому тротуару, когда кто-то приближается ко мне. Все, что я могу видеть, — это ноги, обутые в дорогие на вид кожаные туфли. Когда я встаю, вытирая слезы. Мои глаза фокусируются на мужчине, стоящем передо мной.

Виктор Левин.

Мое сердце замирает, когда я со вздохом отступаю назад. — Что...

Он мрачно улыбается мне, его красивое лицо становится уродливым из-за опасности, таящейся под поверхностью. — Привет, Эмилия. Не пригласишь меня войти?

With love, Mafia World

Глава 18

Мне было четырнадцать, когда я убил свою мать.

После того, как она попыталась убить меня, я понял, что либо она, либо я. Только один из нас мог выжить. Итак, я ждал, пока не стану больше и сильнее ее. Половое созревание поразило меня, и это было именно то, что мне было нужно. Я заметил, как Беатрис смотрела на меня, как на хищника, за которым ей нужно было присматривать. Она держалась от меня на расстоянии, отчасти из-за моего роста, а отчасти из-за моего отца. После инцидента с утоплением он взял за правило держать нас порознь.

Итак, я ждал того дня, когда смогу добиться справедливости.

Всякий раз, когда отцу приходилось уходить на работу, он оставлял дома охранника, в основном для того, чтобы Беатрис больше не пыталась причинить мне боль. Несмотря на то, что отец никогда не спрашивал меня, все ли со мной в порядке после этого, он приложил все усилия, чтобы мне больше не было так больно. Я думаю, он наконец проснулся и понял, насколько сильным был гнев Беатрис по отношению ко мне.

Охранник был гораздо более крупным и мускулистым мужчиной, чем даже мой отец. Его звали Гаррет. Я всегда буду помнить, потому что мне тоже пришлось убить его.

Беатрис была в своей комнате, занимаясь бог знает чем. Я никогда не спрашивал. Мне было все равно. Пока она держалась от меня подальше, она могла рисовать клоунов или сосать собственные пальцы, мне было все равно. Я просто хотел, чтобы она умерла.

Гаррет был в гостиной и курил сигарету, хотя отец терпеть не мог, когда кто-то курил в его доме. Отсутствие уважения было очевидным, и я должен был это исправить. Мне также нужно было избавиться от одного свидетеля.

В руке я держал тяжелую скульптуру — одну из любимых маминых фигур, тело обезглавленной женщины. Я никогда не понимал ее одержимости скульптурами. Я не хотел, чтобы на меня оглядывались жуткие людишки, с головами или без.

Гаррет стоял ко мне спиной, когда я на цыпочках подошел к нему. Он стоял лицом к лестнице, так что у меня не было возможности прокрасться наверх, чтобы добраться до матери. Я был почти рядом с ним, когда скрип половицы заставил его обернуться. Его глаза расширились, когда он увидел меня.

Я колебался всего секунду, прежде чем опустить скульптуру ему на голову. Гаррет не упал, как я ожидал. Вместо этого он, споткнувшись, встал и потянулся ко мне. Я не собирался позволить ему встать у меня на пути к Беатрис.

Итак, я подбежал к нему и ударил скульптурой по затылку. В этот момент он упал на колени. И я ударил его снова. И еще раз. И еще.

Пока он, наконец, не рухнул на землю и не перестал двигаться.

Я тяжело дышал, глядя на мертвое тело. Гаррет был милым человеком, который по-доброму улыбнулся мне и похлопал по спине. Но он должен был умереть. Он помешал бы мне отправиться за матерью, а я не мог этого допустить.

Это был первый раз, когда я кого-то убил, и не последний.

Я поймал свое отражение в зеркале над камином. Я выглядел как дикий, взбалмошный мальчишка, кто-то не от мира сего. Моя мать всегда заставляла меня чувствовать себя чудовищем, поэтому я предположил, что она наконец-то исполнила свое желание.

Я становился монстром, которым она всегда меня считала.