– А пусть он ко мне не приближается больше! Видеть его не хочу.

– Не девица ты у меня, горлиночка, а прямо пряник медовый, – удовлетворённо хмыкнула нянька. – Ну, успокоилась, и умница. На пир пойдёшь ли?

– Не подумаю даже!

– Да почему? Сходи. Тебя ведь никто не рассмотрит там.

– А Данко? Он меня будет видеть на пиру вот такой кикиморой? Я ведь на кикимору похожа?

– Похожа, – признала Молевна. – Так-то я их не видала, но думаю, что они именно такие и есть.

– Ну вот. Нянька, а ты ведь меня через оберег видишь? – вдруг спросила она. – А почему это?

– Оберег нарочно так сделан был. Как же мне с тобой управляться, если не видеть?

– Не пойду никуда. А завтра уедем.

– Вот и решили, горлиночка. Вот и ладно.

Надо сказать, своими горькими слезами боярышня няньку удивила. Такой характер – во-первых, её и дома, в Вышеграде, редко на слезу пробивало. А во-вторых, змеиный амулет чувства неплохо подмораживал. Кто знает, задумывал ли это Забавин батюшка, когда заказывал оберег, или получилось это вдобавок к прочему, но все были довольны – и Забава не жаловалась, и Молевне хлопот меньше.

– Милавку на пир проводим и станем собираться. Завтра же уедем, с утра, – сказала Забава решительно. – После пира ведь все до полудня спать будут!

– Да что с тобой? – вздохнула нянька. – Из-за одного Данко – сбежать? Видит он тебя, да и ладно. И я вижу, и Радуна Военеговна. И другие наставники, возможно. Мы тебе не мешаем, только Данко?

– Что мне до вас, – дернула плечом Забава.

– А до жениха дело есть. Понятно, чего уж…

– До него мне ещё больше дела нет! – воскликнула Забава и принялась косу расплетать.

А Молевна порадовалась – хорошо хоть волосы девке не испортил, поганый змей! Волосы прежними остались, густой пшеничный водопад, коса длинная толще руки.

– Ты уж реши, есть дело или нет, – посоветовала она. – И волосы прибери. А я Милавушку позову, пора ей одеваться на пир.

И она огорченно подумала, что как бы не испортился оберег. Слишком уж волнуется боярышня из-за Данко!

Неправильно это. И посоветоваться не с кем.

Милавку на пир собирали весело. Забава и думать забыла, что слезы лила, теперь они шутили и смеялись. Если всё решено, так чего грустить?

Когда берешь в руки вещички красивые – они радуют, хоть и не твои. А когда смотришь, как кружится по горнице подруга в новом распашном сарафане из зеленого с синим узорного аксамита, как плещется вокруг её ног тяжелый шёлк, а рубашка – как пена морская…

Не понравилось Забаве, какие Милава выбрала рясны* к венчику, она порылась в шкатулке и достала свои, любимые, из хрусталя и хризолитов, без сомнений подарила. Они Милавке шли замечательно, под глаза. Подруга обрадовалась. И всё не могла взять в толк, почему Забава на пир не идёт.

– Вы с Данко поссорились, что ли? – пыталась она угадывать.

– Поссорились, – признала Забава.

– Ой, да что же вы так! Тогда тем более надо на пир пойти, помириться!

– Потом помиримся, – отмахнулась Забава. – Ты, Милавушка, с этим не приставай, а то и с тобой поссоримся.

– Ладно, как скажешь, – надулась та.

– Вот у меня ленты зеленые, возьми в косу вплести. Как раз под рясны, – достала Забава зеленые ленты из драгоценного тимерикского шёлка. – Для этого их берегла.

– Ой, красота какая! – Милавка дуться перестала.

Да и не умела она ссориться, а новый праздничный убор так изменил её облик, что от прежней милой простоты и следа не осталось…

– Там в дверь стучат, или показалось? – Молевна прислушалась к звукам снизу.

– Как я волнуюсь, – всплеснула руками Милавка. – Всего лишь в трапезную нашу пойдём, а всё будто не так!

– И нечего волноваться, не свадьбу твою пировать собрались. – усмехнулась Молевна. – Пойдём, девонька, провожу, а то твой милый нам дверь высадит, – смеясь, добавила она, потому что снизу опять стук раздался, гораздо громче.

Это было по обычаю – толпа молодёжи теперь ходила от терема к терему, собираясь, чтобы всем вместе и не спеша идти через площадь в Академию – там наверняка уже распахнули настежь широкие ворота, и двери трапезной тоже стоят распахнуты. А трапезная эта – большая палата в стороне от остальных хором, как гридница на старом княжеском дворе. И будет большой пир, и музыка, и скоморохи – это непременно. И слушники, и наставники сядут за один стол, а потом плясать – и до утра. Хотелось Забаве побывать на этом веселье, но что уж теперь…

Она уж себе пообещала, что и в окно выглядывать не станет, когда Милавка отправится на пир. Однако выглянула. Чтобы хорошо видеть, хлопнула в ладоши и заговор прочла – тут же тусклая слюда в оконнице стала прозрачной, как первый осенний ледок…

Из окна было видно крыльцо, и возле него стоял Данко, тоже нарядный, в праздничном кафтане с высоким воротом, в дорогом поясе, в щегольских новых сапогах – сапоги-то у него всегда были на зависть. Кто с ним рядом был, Забава не заметила, смотрела только на Данко!

Жених! Матушка-Мокошь, как с ней такое приключилось? Ей ведь любые женихи не надобны. И Данко-сапожник – не надобен тоже. Но грустно стало оттого, что он-то на пир идёт, и там с другими плясать станет, наверняка ведь!

В это время Ярша за руку сводил с крыльца Милаву, подруга сошла лебёдушкой, и такая она была сегодня – глаз не отвести. А Данко голову поднял, посмотрел на окно, – как знал, что Забава за ним стояла, хотя видеть её не мог. Посмотрел, и шагнул к крыльцу, будто решил подняться и войти, но тут же передумал, опять на окно оглянулся и пошёл прочь, но среди толпы нарядных и весёлых он не веселился.

Ушли они, и Забава оконницу приоткрыла – душно в горнице с затворёнными окнами.

– Ты сама так решила, горлиночка, чтобы на пир не ходить, – услышала.

Это Молевна, выпроводив Милавку, успела подняться в горницу.

– Я не жалею, – отозвалась Забава.

– Не жалеешь – хорошо, – согласилась нянька. – А парень он ладный. И сила у него большая, тебя видит через змеиный оберег.

– Да что мне с того, нянька?..

– Да вот то. Скромный слишком, тихушничал долго. Объяснился бы с тобой давно, ты бы давно ему отворот и дала. Уже другую нашёл бы, чтобы по руке была рукавица.

– Вот и искал бы, ты чего ему не посоветовала? – вспыхнула Забава.

– Каюсь. Не поняла, на оберег надеялась. Теперь не погубить бы парня. Ему ведь со змеем драться.

От этих слов Забава побледнела, отвернулась. Сказала:

– Я его погубить не хочу. Чтобы потом себя не казнить. Всё равно уговорю, чтобы обручье отдал и от змея скрылся. У отца есть колдун, змеиную волшбу знает… Напишу ему, плату посулю… Щедро заплачу, из той казны, что бабушка оставила…

– Думаешь, поможет? – покачала головой нянька. – Данко уговаривать трудно будет. А чтобы против змея идти, меч-кладенец надобен. Другим мечом змея не победить.

– И где же взять такой?!

Нянька руками развела.

– Кто ищет, тот находит, горлиночка. Поспрашивать надо.

– У кого? – Забава всплеснула руками. – Он и не воин к тому же. Братьям моим с трех лет мечи в руки давали…

– Да, деревянные, – кивнула Молевна. – Братцы твои тоже молодцы ладные.

И это «тоже» прозвучало странно и для бравых братьев боярышни малость обидно. Забава даже улыбнулась…

Молевна давно уже потихоньку собиралась, так что осталась малость: сложить приготовленное в дорожные сундуки. Это вроде недолго, однако время прошло, за окном завечерело. Здесь, в жилом дворе, казалось, так тихо было – даже собаки не лаяли. А вот вдалеке, за площадью, во дворе академии, факелы горели во множестве, и костры – зарево далеко было видно, и шум доносился, и музыка, и веселье.

– Сбитня хочу сварить, такого медвяного, с мятой и с душицей – сказала Забава. – Есть у нас всё для сбитня, нянюшка? Или в сундуках уже?..

– Я нужное далеко не прячу, и меда прикупила, – отозвалась Молевна. – Сейчас сделаю, горлиночка. От такого питья спать будешь крепко.